Рецепт (любовь) по ГОСТу - Вадим Фарг

— Ну, почему же из воздуха, — прожевал он. — У нас лес кругом, Марина Владимировна. Тайга щедрая, если знать, как попросить.

— Вы предлагаете мне пойти собирать коренья? — я скептически подняла бровь, глядя на него через разделочный стол. — Или охотиться на медведя с вашим тесаком?

— На медведя не надо, медведь у нас уже есть, — он подмигнул, явно имея в виду себя. — А вот насчёт дичи… Пал Палыч не зря меня держит. Не переживайте вы так, Снежная Королева. Не дадим мы вашу лабораторию в обиду. Клюев мужик вредный, но отходчивый, если его правильно накормить.

— И как же его «правильно» кормить? — я скрестила руки на груди. — Перловкой с тушёнкой?

Михаил перестал жевать и посмотрел на меня серьёзно. В его глазах исчезла насмешка, которое меня всегда раздражало и одновременно завораживало.

— Еда, Марина, это не ребус, — тихо сказал он. — Это не про то, как удивить мозг, а про то, как согреть душу. Клюев замёрз. И я не про погоду. Ему тепла не хватает. Вот мы ему это тепло и дадим. Только… — он снова усмехнулся, возвращая себе привычный вид деревенского простака. — Придётся вам, мадам, снять корону и немного испачкать руки в муке. Справитесь?

Я посмотрела на свои идеально ухоженные руки, на сверкающий ряд японских ножей, потом перевела взгляд на старую печь Михаила, от которой шёл жар.

Выбора не было. Санаторий висел на волоске, деваться некуда. Надо было рассказывать сказки, только не как у Шахерезады, а в виде блюд. В запасе у меня было еще три дня, чтобы меня не подали в виде десерта.

— Я справлюсь с чем угодно, Миша, — ответила я, выпрямляя спину. — Даже с вашими доисторическими методами. Но если вы ещё раз назовёте эспуму пеной для бритья, я завакуумирую ваш любимый тесак.

Михаил рассмеялся.

— Договорились! — он хлопнул ладонью по столу, подняв облачко муки. — Тогда за дело. У нас четыре часа, чтобы спасти этот Титаник.

Он развернулся и пошёл к кладовке, насвистывая какую-то дурацкую мелодию. Я осталась стоять посреди кухни, глядя ему вслед. В голове крутилась только одна мысль: «Господи, во что я ввязалась?».

Глава 18

Пироги, которые мы с Мишей напекли на ужин провалились у Клюева как в бездну и теперь барин требует изысков.

Фуа-гра в три часа ночи — это не гастрономический каприз, а диагноз. Причём клинический, не поддающийся лечению ни молекулярной кухней, ни здравым смыслом.

Я стояла посреди своей «лаборатории», сверкающего хромом островка цивилизации в океане советского общепита и с ненавистью смотрела на утиную печень. Су-вид тихо жужжал, поддерживая идеальные пятьдесят четыре градуса, а у меня внутри закипала ярость, способная расплавить массивную плиту в соседнем цеху.

— Марина Владимировна, — в дверях кухни появилась голова Пал Палыча. — Ну что? Готово? Эдуард Вениаминович нервничает. Говорит, у него метаболизм требует…

— У него не метаболизм требует, Павел Павлович, а отсутствие совести, — процедила я, хватая пинцет. Руки, к счастью, не дрожали. Профессионализм не пропьёшь и не запугаешь чиновничьим басом. — Передайте господину заместителю министра, что фуа-гра с соусом из брусники будет готова через пять минут. И пусть уберёт руки от Люси, иначе я деструктурирую его пальцы этим самым пинцетом.

Пал Палыч икнул, кивнул и исчез. Я вздохнула.

Санаторий «Северные Зори» был местом удивительным. Здесь время застыло где-то между брежневским застоем и лихими девяностыми, а мы с Михаилом, единственным адекватным работником и по совместительству моей головной болью пытались удержать этот «корабль» на плаву. Только я тянула нас в сторону звёзд Мишлен, а Михаил в сторону надёжной и сытной перловки.

— Мариночка, ну где же ты? — раздался из зала голос, от которого у меня мороз по коже продирал даже в плюсовую температуру.

В кухню ввалился сам Эдуард Вениаминович. Тучный и красный, его пиджак трещал на бычьей шее, а маленькие глазки уже шарили по кухне, выискивая жертву. Жертвой, к сожалению, оказалась Люся, которая в этот момент протирала стаканы, стараясь слиться с обоями.

— Эдуард Вениаминович, — я шагнула вперёд, преграждая ему путь. — Посторонним на кухне находиться запрещено. СанПиН, знаете ли. Бактерии. Вы только вчера о проверках говорили, а сегодня сами нарушаете санитарные нормы.

Клюев хохотнул, и его брюхо колыхнулось.

— Какие бактерии, голубушка? Я стерилен, как скальпель хирурга! — он подошёл ближе, нарушая моё личное пространство настолько грубо, что мне захотелось облить его жидким азотом. — Ты мне, Марин, зубы не заговаривай. Я человек простой, но требовательный. Если я хочу праздник живота, значит должен быть праздник. А то вы тут в глуши совсем одичали. Интеграции ноль.

Он потянулся к тарелке с заготовками, схватил кусок сырого теста своим толстым пальцем с золотой печаткой и отправил в рот.

— Пресно, — вынес вердикт он, жуя. — Перцу бы. Огня! Чтоб, знаешь, пробрало до самого нутра. Как в любви.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри лопается тонкая струна терпения. Огня захотел? Будет тебе огонь.

— Разумеется, Эдуард Вениаминович, — я растянула губы в улыбке, которую обычно приберегала для налоговых инспекторов. — Сейчас добавим… пикантности. Специально для вас.

Я вернулась к столу. Мой взгляд упал на полку со специями. Там, в самом углу, стояла маленькая баночка, которую я привезла из Москвы. «Каролина Рипер сушёная. Не открывать без особой надобности», — гласила корявая надпись маркером.

Дрогнула ли моя рука? Ни на секунду. Я щедро, от души, сыпанула адского порошка в соус из лесных ягод, который должен был оттенять нежность фуа-гра и перемешала. Текстура не изменилась, цвет остался прежним. Идеальное преступление.

— Прошу, — я вынесла тарелку в зал, где Клюев уже развалился за столом, положив ногу на ногу. Люся жалась у стены, готовая в любой момент бежать за огнетушителем или полицией.

Клюев отрезал большой кусок, густо обмакнул его в «заряженный» соус и отправил в рот.

Я замерла. Время растянулось, как карамель. Сейчас он покраснеет, захрипит, потребует воды…

Клюев жевал. Его лицо начало медленно наливаться свекольным цветом. На лбу выступили крупные капли пота. Глаза заслезились, чиновник шумно втянул воздух носом.

— Ух… — выдохнул он, вытирая губы салфеткой. — Вот это я понимаю! Вот это характер!

Он посмотрел на меня, и в его взгляде вместо ожидаемой злости я увидела масленый блеск.

— Горячая штучка, а, Мариночка? — он подмигнул, и от этого зрелища меня чуть не стошнило прямо на паркет. — Люблю, когда с перчинкой. Когда сопротивляется, а потом жжёт. Мы с тобой, чувствую, сработаемся.