Рецепт (любовь) по ГОСТу - Вадим Фарг
Всё было похоже на неуправляемый и вульгарный хаос.
Но, странное дело, в этом хаосе было тепло.
— А вы чего не пьёте, Марина Владимировна? — спросил дядя Вася, дворник, подвигая ко мне бутылку водки «Карельская берёза». — Для дезинфекции!
— У меня своё, — я указала на бутылку вина.
— Сухое? — поморщился Михаил, разглядывая этикетку. — Кислятина. Кровь винограда, измученного жаждой. То ли дело наша настойка на клюкве. Сама в голову идёт, как дети в школу.
— Я предпочитаю напитки, которые имеют букет, а не градус, — холодно ответила я.
— Сноб, — констатировал он, но пододвинул ко мне тарелку с нарезкой. — Сыр съешьте. Он местный, но не кусается. Я проверял.
* * *
Через час градус веселья повысился. Пал Палыч уже пытался танцевать с тётей Валей, я сидела, вежливо улыбалась и поглядывала на часы. Ещё двадцать минут и можно будет уйти, сославшись на мигрень или необходимость проверить опару, которой у меня не было.
— Мишаня! — вдруг крикнул дядя Вася. — А чего инструмент простаивает? Давай! Душа просит!
— Да ну, — отмахнулся Михаил, грызя яблоко. — Струны старые. Пальцы дубовые.
— Не ломайся! — Люся хлопнула в ладоши. — Для именинницы! «Твою», любимую!
Михаил вздохнул, закатил глаза, но потянулся к стене, где висела старая, потёртая гитара с бантом на грифе.
Я скептически наблюдала за этим. Сейчас начнётся. «Владимирский централ» или «Мурка». Или что там поют бывшие полярники с тёмным прошлым? Песни про медведей и спирт?
Михаил взял гитару. Положил её на колено. Привычным жестом подкрутил колки. Его лицо изменилось. Исчезла насмешливая ухмылка, ушла напускная грубость. Он ударил по струнам.
Аккорд прозвучал неожиданно чисто и глубоко. Гитара была старой, но настроенной идеально.
— Ну, раз просите… — пробормотал он, не глядя ни на кого.
Миша начал играть перебор. Мелодия была простой, но душевной. Она не подходила к этому столу с майонезом и водкой. Она была из другого мира. Из того мира, где лёд, тишина и бесконечное небо.
А потом он запел.
Голос у него был не певческий в классическом понимании. Он был хриплым и низким. В нём слышался треск костра и шум тайги. Но в его голосе было столько чувства, что у меня мурашки побежали по рукам.
'А снег лежит, как чистый лист,
И не начать судьбу сначала.
И только ветер-аферист
Всё ищет, где весна пропала…'
Я не знала этой песни. Может, это был Визбор, может, Кукин, а может, он сам сочинил.
Я смотрела на его руки. Те самые руки, которые я считала грубыми инструментами для рубки мяса, сейчас они порхали по грифу. Пальцы с мозолями и шрамами зажимали аккорды мягко, почти нежно.
Он пел, закрыв глаза. И в этот момент он был красив. По-настоящему красив суровой, мужской красотой, которая не требует фильтров и укладок.
В комнате все разом замолчали, уставившись на Мишу. Даже Пал Палыч перестал жевать.
Я поймала себя на том, что расслабилась и больше не держу спину ровно, откинувшись на спинку неудобного стула. Вино в моём стакане, да, я всё-таки выпила из гранёного, казалось вкуснее, чем обычно.
Ритм песни изменился. Стал быстрее, энергичнее и я почувствовала, как моя правая нога жила своей жизнью. Она отбивала такт.
Я, которая считает, что танцевать нужно только вальс или танго, и только на паркете, притопывала ногой под бардовскую песню в подсобке санатория, заедая это ломтиком российского сыра.
Михаил открыл глаза. Он обвёл взглядом притихшую компанию и вдруг остановился на мне. Наши взгляды встретились.
Я не успела перестать топать и он это заметил. Его глаза скользнули вниз, под стол, потом вернулись к моему лицу.
Уголок его губ дёрнулся.
Он не ухмыльнулся злорадно, а просто еле заметно улыбнулся. Миша подмигнул мне и, не прерывая игры, чуть усилил ритм, словно подыгрывая моей ноге.
— А ну, подпевайте! — гаркнул он припев.
И все заорали. Люся, дядя Вася, Пал Палыч. Нестройно и фальшиво, но с таким энтузиазмом, что штукатурка сыпалась. Видимо потолок решил поддержать наше настроение.
Я не пела, а просто сидела и смотрела на него.
Внутри меня что-то таяло. Быстрее, чем моё многострадальное суфле. Я смотрела на этого «медведя» с гитарой, на его живые, смеющиеся глаза, на то, как напрягается его шея, когда он берет высокую ноту.
И я вдруг поняла одну страшную вещь.
Мои идеальные блюда, мои текстуры и мишленовские звезды — это всё форма. Красивая, холодная форма.
А вот этот майонезный салат, хриплый голос, дешёвая водка и тепло в подсобке, вот это настоящее содержание. Вкусная, грубая и настоящая жизнь.
И мне до ужаса захотелось попробовать эту жизнь на вкус.
Михаил закончил песню резким аккордом, приглушив струны ладонью.
— Браво! — закричала Люся.
— Талант не пропьёшь, даже если сильно стараться! — резюмировал дядя Вася.
Михаил отложил гитару и снова повернулся ко мне. Он взял свой стакан с морсом и чокнулся с моим, который я всё ещё держала в руке.
Я только сейчас заметила, что он не выпивал, в его стакане был обычный морс. Этот маленький пунктик заставил меня посмотреть на Михаила по-другому. Видимо ему и без «бухла» было хорошо, а может он просто держал контроль над ситуацией. Мало ли что вырвется наружу, если дать слабину.
— Ну как, Шеф? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только я. — Уши не завяли от нашей самодеятельности? Кровь из глаз не пошла?
— Нет, — честно ответила я. — У вас… хороший ритм. И тембр. Не «Ла Скала», конечно, но… для душевного равновесия полезно.
— "Для душевного равновесия', — он хмыкнул, качая головой. — Вы неисправимы, Марина. Я вам душу выворачиваю, а вы про равновесия.
— Это профессиональная деформация.
— А ножкой дрыгали, — шепнул он, наклоняясь ближе. От него пахло мандаринами. — Я видел, не отнекивайся.
Я покраснела как школьница.
— Это был… нервный тик. Спазм мышцы, если изволите.
— Конечно, — он кивнул с серьёзным видом. — Музыкальный спазм. Очень редкое заболевание. Лечится только танцами.
Миша вдруг встал и протянул мне руку.
— Пойдёмте курить, Марина Владимировна. Здесь душно от любви и лука.
Я не курила. Он это знал, но всё равно потянул меня за собой.
— Пойдёмте, — сказала я, вкладывая свою руку в его ладонь. — Только если вы не будете дымить мне в лицо. Это портит цвет кожи.
— Я буду дымить в сторону Полярной звезды, — пообещал он.
Мы вышли из шумной комнаты в тёмный, прохладный коридор.
За моей спиной остался мой снобизм. А впереди, в полумраке коридора, шла я, держась за руку с человеком, который носил майки-алкоголички,
