Рецепт (любовь) по ГОСТу - Вадим Фарг

От этой простой похвалы, сказанной тихим голосом на пустой кухне, у меня внутри стало теплее, чем от всех аплодисментов в московских ресторанах.

— Там еще осталось, — я кивнула на сотейник. — Пюре и рыба. Хочешь?

— А гренки черные есть? — оживился он. — Земля эта?

— Есть.

— Давай. Я проголодался, пока врал ради блага отечества.

Я встала и начала накладывать еду. Не пинцетом, а обычной ложкой.

Мы стояли по разные стороны нашей красной линии, ели из одной кастрюли остывающий судак с морковным пюре. И мне казалось, что эта красная линия стала чуть тоньше. Или, может быть, она больше не разделяла нас, а просто обозначала место встречи.

— Слушай, — сказал Михаил с набитым ртом. — А если в это пюре шкварки добавить?

Я замерла с ложкой у рта.

— Михаил! — возмутилась я, но уже без злости. — Шкварки в молекулярную морковь?

— Ну а что? Текстура же! Хруст!

Я посмотрела на него и рассмеялась. И он рассмеялся в ответ.

Клюев мог думать, что хочет. Пал Палыч мог дрожать за свою должность. Но здесь, на этой кухне, я точно знала, кто настоящий Шеф. И кто настоящий Мужчина.

И, кажется, эти два понятия начинали странным образом переплетаться в моей голове.

Глава 11

Я была наивна. Ох, как же я была непростительно наивна.

После того вечера, когда Михаил закрыл меня своей широкой спиной от похотливого чиновника, я, как истинная женщина, начитавшаяся романов, решила, вот он, переломный момент. Теперь мы будем работать в атмосфере взаимного уважения, тихой гармонии и, возможно, обмениваться понимающими взглядами над кастрюлей с супом. Я ожидала оттепели и что «Таёжный медведь» станет ручным.

Черта с два.

Вместо оттепели наступил ледниковый период, сдобренный напалмом. Если раньше мы просто воевали за территорию, то теперь это превратилось в олимпийский вид спорта. Причём в дисциплину «Кто изощрённее доведет партнёра до белого каления, не используя нецензурную лексику».

— Марина Владимировна, — голос Михаила прозвучал над моим ухом в восемь ноль-три утра. — Я тут наблюдал за тем, как вы режете лук. Завораживающее зрелище.

Я не обернулась, продолжая шинковать шалот с пулемётной скоростью.

— Вам не нравится моя техника, Михаил? Слишком быстро для вашего восприятия? Картинка смазывается?

— Нет, почему же. Техника отличная. Напоминает работу гильотины во времена французской революции. Чик и головы нет. Эстетично. Только вот вы плачете.

Я шмыгнула носом. Шалот был злой, как налоговый инспектор.

— Это физиологическая реакция на выделение сернистого газа, — огрызнулась я, смахивая слезу плечом. — У меня чувствительные глаза.

— А я думал, вы рыдаете от осознания тщетности бытия, — он прислонился к столу, хрустя сушкой. — Или от того, что этот лук умрёт ради соуса, который никто не поймёт. Хотите лайфхак от полярников?

— Надеть противогаз?

— Нет. Набрать в рот воды и не дышать. Или жевать спичку. Хотя в вашем случае лучше просто не дышать. Кислород целее будет, да и тишина на кухне полезная образуется.

Я резко повернулась к нему, сжимая нож.

— Михаил, вы сегодня особенно любезны. Вы случайно не спали в холодильнике? От вас веет могильным холодом и сарказмом.

— Я спал как младенец, — он широко улыбнулся, и в этой улыбке было столько же тепла, сколько в оскале акулы. — Просто тренируюсь. Говорят, смех продлевает жизнь. А глядя на то, как вы пытаетесь превратить кухню в лабораторию НАСА, я планирую жить вечно.

И так было постоянно. Каждую минуту. Каждый час.

Мы больше не ссорились по-настоящему. Мы фехтовали.

* * *

Ситуация накалилась к обеду. Я решила навести порядок в шкафу со специями. До моего приезда там царил хаос: корица лежала рядом с хмели-сунели, а перец чили обнимался с ванилином, что приводило к интересным, но непредсказуемым вкусовым эффектам в сырниках.

Я выставила все банки на стол и начала клеить на них стильные, отпечатанные на портативном принтере этикетки: «Cinnamomum verum», «Crocus sativus», «Piper nigrum».

Михаил, проходивший мимо с ведром картошки, затормозил.

— Это что за шифровки? — он ткнул пальцем в банку с черным перцем. — «Пипер нигрум»? Мы что, вызываем демона?

— Это латынь, Михаил. Международный язык науки. Чтобы любой повар, зашедший на мою кухню, понял, что здесь находится.

— Любой повар? — он поставил ведро и скрестил руки на груди. — Марина, сюда может зайти только тётя Валя и, если не повезет, сантехник Петрович. Если Петрович увидит надпись: «Пипер», он решит, что это спирт, выпьет и ослепнет. Вы хотите взять грех на душу?

— Я хочу порядка! — я приклеила этикетку на банку с шафраном. — А не гадания на кофейной гуще. Вчера я искала зиру, а нашла банку с надписью «Фигня для плова». Это ваша терминология?

— Моя, — гордо кивнул он. — И очень точная. Зиру кроме как в плов никуда и не сунешь. А вот это что?

Он взял мою драгоценную банку с шафраном.

— Crocus sativus, — прочитал он по слогам. — Звучит как диагноз венеролога. «У вас, голубчик, крокус сативус в запущенной стадии».

— Это шафран! — я выхватила банку. — Самая дорогая специя в мире! Это тычинки крокуса!

— Сушеные тычинки за двести баксов? — он покачал головой. — Марина, вас обманули. Это просто сено, покрашенное йодом. Нормальные люди для цвета куркуму берут. Дешево, сердито и зубы потом желтые, красиво.

— Вы варвар, — выдохнула я. — Вы не чувствуете нюансов.

— Я чувствую, когда меня пытаются развести на деньги, — парировал он. — Знаете, как у нас на севере говорят? Оптимист учит английский, пессимист китайский, а реалист устройство автомата Калашникова. Так и на кухне. Вы учите латынь, а я знаю, где лежит соль. И в случае апокалипсиса выживу я. Потому что моими солеными огурцами можно от зомби отбиваться, а вашим шафраном их только рассмешить.

— Если наступит апокалипсис, Михаил, я предпочту умереть от голода, чем есть ваши огурцы вечность, — отрезала я.

— Не зарекайтесь, — он подмигнул. — Голод не тётка, а я мужчина видный. Приползете за гренкой, а я ещё подумаю. Может, заставлю вас сначала танец маленьких утят сплясать, в этом вашем кителе. Прежде чем гренками делиться.

Я задохнулась от возмущения, но он уже ушел, насвистывая похоронный марш.

* * *

Наш конфликт перестал быть тайной. Более того, он стал главным развлечением персонала.

Сначала я не замечала шепотков и хихиканья. Но однажды, зайдя в подсобку за чистыми полотенцами, я увидела на стене, прикнопленный к пробковой доске, висел огромный лист ватмана. Он был расчерчен как турнирная таблица.