Спасти Анну Каренину: Герои русской классики на приеме у психолога - Елена Андреевна Новоселова
Некоторыми молодыми людьми этот страх жизни овладевает настолько сильно, что они зависают в неуверенности, медлят, не могут решить, что им делать. О таких говорят: «Вечно ищет себя». Можно сказать, они как будто не рождаются в жизнь. Если ничего не делать, то не нужно будет и принимать решений, выбирать что-то, совершать ошибки.
Выходишь во взрослую жизнь — там подстерегают опасности, а главное, ответственность. Там холодно, и никто тебе не поможет; нужно соревноваться, бороться за место под солнцем, доказывать, что ты имеешь право на существование, на свою волю и желания.
Именно такой страх жизни настиг и Обломова.
Социальные страхи и самолюбие. В мечтах Обломову не чужды амбиции и жажда деятельности. «Он любит вообразить себя иногда каким-нибудь непобедимым полководцем … выдумает войну и причину ее: у него хлынут, например, народы из Африки в Европу, или устроит он новые крестовые походы и воюет, решает участь народов, разоряет города, щадит, казнит, оказывает подвиги добра и великодушия.
Или изберет он арену мыслителя, великого художника: все поклоняются ему; он пожинает лавры; толпа гоняется за ним, восклицая: "Посмотрите, посмотрите, вот идет Обломов, наш знаменитый Илья Ильич!"»
Но по своей физической природе Обломов — осторожный астеник; по характеру он — добрый малый, человек прекрасной души, а вовсе не страстный деятель.
«Исстрадался Илья Ильич от страха и тоски на службе даже и при добром, снисходительном начальнике. Бог знает что сталось бы с ним, если б он попался к строгому и взыскательному!»
А так хочется стать кем-нибудь!
Но чтобы достичь чего-либо в человеческом обществе, нужно уметь терпеть фрустрацию, выдерживать трудные чувства — обиду, стыд. Это еще неприятнее, чем физический дискомфорт.
В мечтах ты всегда счастливый победитель. А в жизни нужно встать, одеться, претерпеть всяческие сложности, и еще не факт, что из этого что-то выйдет. Приходится держать спину, играть роль, занимать позицию, отстаивать себя. Это настолько трудно, что лучше не начинать.
Обломову хочется безусловной любви, «как у мамы», и легких успехов, как в мечтах. Он не желает никому доказывать, что что-то из себя представляет. Чуть столкнешься с людьми — сразу обидят или обманут; сразу подстерегают стыд, бессилие, другие трудные чувства.
Проще спрятаться, отказаться от мира, изолировать себя. Не рождаться как социальное существо.
Страх парализует волю и заставляет стремиться обратно — в метафорическом смысле — в материнскую утробу.
Обломовка: способ не рождаться. Сон Обломова именно об этом. В обычном мире «ничтожен и голос человека, и сам человек так мал, слаб, так незаметно исчезает в мелких подробностях широкой картины». Небо «там, над скалами и пропастями, кажется таким далеким и недосягаемым, как будто оно отступилось от людей».
Совсем не то в Обломовке: небо там «распростерлось так невысоко над головой, как родительская надежная кровля, чтоб уберечь, кажется, избранный уголок от всяких невзгод». Все игрушечное: и солнце, и горы. Все там мягко, спокойно, размеренно, и даже грозы по расписанию.
Гончаров несколько раз подчеркивает, что поэтам и мечтателям было бы в этом краю неинтересно. Здесь нет страсти, и ничто не одушевлено. Эта среда поощряет инерцию, угнетает желания. Детство Обломова и его отрочество делают из живого, подвижного мальчика вялый «экзотический цветок в теплице».
«Тихо и сонно все в деревне: безмолвные избы отворены настежь; не видно ни души; одни мухи тучами летают и жужжат в духоте». А вот это описание даже, пожалуй, и страшноватое. На смерть похоже. Но еще больше походит на какую-то жизнь до жизни, жизнь до рождения. Обломовка — подобие материнской утробы, где тепло, хорошо, сытно и неподвижно.
Но невозможно прожить в Обломовке всю жизнь.
Невозможно никогда не родиться.
Все равно будут эти горькие сожаления.
Психотерапия с Обломовым: воспоминания о детстве. На сеансах терапии с Обломовым мы не избежали бы разговора о тех самых временах, когда гиперопека родителей помешала его развитию, сделала мальчика вялым и не дала возможности удовлетворить его исследовательские инстинкты. О том вечере, когда он играл на морозе с мальчишками, а родители со скандалом вернули его домой.
«Побежит ли он с лестницы или по двору, вдруг вслед ему раздается в десять отчаянных голосов: "Ах, ах! Поддержите, остановите! Упадет, расшибется… стой, стой!"
Задумает ли он выскочить зимой в сени или отворить форточку — опять крики: "Ай, куда? Как можно? Не бегай, не ходи, не отворяй: убьешься, простудишься…"
И Илюша с печалью оставался дома, лелеемый, как экзотический цветок в теплице, и так же, как последний под стеклом, он рос медленно и вяло. Ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, увядая».
«Наконец не вытерпит и вдруг, без картуза, зимой, прыг с крыльца на двор, оттуда за ворота, захватил в обе руки по кому снега и мчится к куче мальчишек.
Свежий ветер так и режет ему лицо, за уши щиплет мороз, в рот и горло пахнуло холодом, а грудь охватило радостью — он мчится, откуда ноги взялись, сам и визжит и хохочет. …
А в доме гвалт: Илюши нет! Крик, шум. На двор выскочил Захарка, за ним Васька, Митька, Ванька — все бегут, растерянные, по двору. …
Потом уже овладели барчонком, окутали его в захваченный тулуп, потом в отцовскую шубу, потом в два одеяла и торжественно принесли на руках домой. … Возблагодарили господа бога, потом напоили его мятой,
