Палестина 1936. «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер
Алами и Джамаль дружили. Однажды, незадолго до начала восстания, они беседовали за чашкой кофе в иерусалимском доме, который делили обе семьи. У Джамаля возникла идея: обзавестись судами и экспортировать цитрусовые в Европу в зимние месяцы. При правильном подходе подобное предприятие могло бы принести им небольшое состояние.
Он уже воображал корабли, курсирующие из порта Яффы: «Один уходит, другой приходит. Один уходит, другой приходит».
Дочь Джамаля Серен называла дядю Мусу блестящим пессимистом. Сначала он лишь посмеялся над полетом фантазии своего зятя, но в конце концов согласился.
Наступил 1936 год. Когда началась арабская забастовка, экономика рухнула. Спелые, так никем и не собранные, налитые соком плоды падали на землю. Не выдержав, Джамаль переключился на баклажаны: их хотя бы можно было поставлять на местные рынки, раз экспорт заморожен. Однако баклажаны созрели, а забастовка продолжалась.
«Маринование! — заявил Джамаль однажды утром. — Баклажаны можно прекрасно замариновать».
Они закупили сотни жестяных банок и залили свою продукцию рассолом. Тем временем забастовка не утихала, шагнув уже на четвертый месяц.
Джамаль предложил хранить банки в прохладном подвале их дома. Алами запротестовал: в подвале лежали экземпляры конкорданса Корана, который его отец, покойный мэр, кропотливо составлял полвека назад.
Но выхода не было, и среди стопок теологических трактатов расчистили место для овощей.
Когда страну охватило восстание, Алами задумал обустроить подвал под убежище. Спустившись однажды по лестнице, он увидел зрелище, от которого у него похолодело внутри. «Там в рассоле, как счастливые дети в бассейне, плавали и баклажаны, и книги его отца, — вспоминала его племянница. — Позже он понял, что банки взорвались — и положили конец всем нашим мечтам о Бейсане»[282].
Он решил продать поместье.
28 августа 1936 г. главный скупщик земли Еврейского национального фонда сделал запись в дневнике о своей последней перспективной сделке. «Участок принадлежит трем видным арабам, выступающим против сионизма, — зафиксировал он, указав далее Алами и двух его совладельцев. — Они хотят продать землю, но требуют высокую цену и теперь, после беспорядков, просят еще больше»[283].
Тайные отношения Мусы Алами с Муссолини подорвали его репутацию «умеренного» араба, которого так отчаянно искали Британия и евреи. Теперь он пятнал свое реноме арабского националиста, совершая серьезное, но весьма распространенное преступление — отдавая землю сионистам в буквальном смысле[284].
Он поступил как типичный представитель арабской элиты Палестины. Не было ни одной знатной семьи, которая бы не продавала землю. Из восьми первоначальных членов Верховного арабского комитета минимум половина подписали земельные сделки или выступили в качестве посредников. Бывший мэр Иерусалима Рагиб ан-Нашашиби продал землю на горе Скопус Еврейскому университету. Альфред Рок, католик из Яффы, продал землю южнее этого города, позже на ней появился Бат-Ям. Авни Абдель Хади из бескомпромиссной партии «Истикляль» выступил посредником при продаже практически всей Вади аль-Хаварит — территории на центральном побережье, которую евреи называли долиной Хефер[285].
В начале июня 1937 г., как раз перед публикацией доклада комиссии Пиля, в поместье в Бейсане приехал Моше Черток. Оно показалось ему «забытым Богом гиблым уголком, полным опасностей» — от набегов бедуинов до малярии. Тем не менее он настаивал, что место следует заселить: «Если мы вобьем столб в Заре, на южном краю Бейт-Шеана, это послужит мощнейшим заявлением о наших притязаниях на всю территорию»[286].
В конце концов, сионисты уже пустили корни на большей части Изреельской долины и в Галилейском выступе, так что приобретение Бейсанской равнины закрепляло смежное расположение земель на севере Палестины, гарантируя, что они останутся в руках евреев в любом будущем плане разделения[287].
Через несколько недель все было готово. Для этой задачи выбрали переселенцев из Германии: угроза Гитлера означала, что рейх вскоре обгонит Польшу и станет главным источником сионистской иммиграции[288]. Однако, в отличие от большинства поселенцев в кибуцах, эти начинающие фермеры были религиозными. Решение светских сионистских лидеров отправить их в столь опасное и отдаленное место они считали дискриминацией.
Ранним утром в назначенный день 30 июня 1937 г. появилась первая группа поселенцев, Намруд подал кофе. После отпечатка большого пальца на документе, который он не мог прочитать, сделка была завершена, и дом Намруда стал называться Тират-Цви (Крепость Цви) — в честь немецкого раввина XIX в., проповедовавшего возвращение в Сион.
Следом прибыла сотня человек с полудюжиной грузовиков, трактором и плугом. Они разгрузили деревянные балки для домиков и палаток, установили генератор и вырыли четыре зигзагообразных оборонительных окопа, тянувшихся от укрепления. Поставили две длинные железные ограды, на крыше разместили прожектор, а в имевшуюся глиняную стену добавили гравий, чтобы сделать ее пуленепробиваемой[289].
Крепость Цви стала последним этапом новой поселенческой кампании под названием «стена и башня». Согласно старому османскому закону, который англичане оставили в силе, любое крытое строение, возведенное за один день, не требовало разрешения. Поэтому мужчины и женщины отправлялись в путь еще до рассвета, чтобы максимально использовать световой день; их часто сопровождали сотни крестьян, набранные из соседних поселений. С прошлой зимы сионистское руководство уже успело основать восемь таких поселений «от восхода до заката» вокруг Изреельской долины и Галилейского моря.
Женщины кибуца Эйн-ха-Шофет проходят стрелковую подготовку, около 1938 г. (GPO D477–089)‹‹8››
Менее чем через неделю после появления Тират-Цви группа американцев основала кибуц на холмах между горой Кармель и Самарией, которые евреи называли холмами Манассии, а арабы — Билад аль-Руха, Землей ветров.
Дороти Кан, репортер газеты The Palestine Post, недавно прибывшая из Атлантик-сити, писала: «Странно оказаться в этом отдаленном, диком месте, окруженном черными палатками бедуинов, и услышать хлесткий американский сленг, увидеть молодых женщин из Детройта и Чикаго, разгуливающих с винтовкой через плечо и поясом-патронташем вокруг талии». Она сравнивала лачуги из готовых блоков со сборными домами Sears Roebuck, а укрепленные поселения — с заграждениями пионеров американского Запада.
Луис Брандис, действующий судья Верховного суда США, без шумихи пожертвовал на это предприятие 50 000 долларов. Благодарные поселенцы (проявив куда меньше секретности) назвали свое поселение Эйн-ха-Шофет, то есть «Весна судьи»[290].
Подарок Провидения
Летом 1937 г. Льюис Йелланд Эндрюс получил должность окружного комиссара Галилеи — по сути, губернатора[291]. Это назначение было делом рук
