Палестина 1936. «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер
После секретных показаний Харриса (и перерыва на чай) настала очередь Льюиса Эндрюса, который был его заместителем во время разработки схем разбиения территории. Теперь он служил связным звеном между комиссией и арабами и выступал в качестве неофициального представителя арабов. Коупленд, который, как обычно, председательствовал на заседании, спросил, считает ли Эндрюс, что арабы поддержат такой раздел.
«Умеренные поддержат, — ответил Эндрюс. — На самом деле мы обсуждали это с несколькими арабами. Я говорил даже с мэром Иерусалима».
Эндрюс имел в виду доктора Хусейна Халиди, уважаемого врача. Он сказал, что мэр Халиди считает евреев «раковой опухолью в организме, и единственный способ вылечить организм — вырезать раковую опухоль», то есть ограничить иммигрантов теми территориями, которыми они уже владеют на побережье и в Изреельской долине.
Эндрюс настаивал, что «большое количество» арабов готовы поддержать такой план, но они опасаются за свою жизнь, так же, как и сам Халиди слишком напуган, чтобы публично огласить свое предложение[233].
Чрезвычайно краткие показания Эндрюса (занимавшие менее страницы) дали Коупленду именно то, что он хотел. Нашелся британский администратор, хорошо разбирающийся в местных делах, который подтвердил его веру (или по крайней мере надежду), что критическая масса умеренных арабов согласится с разделением Палестины на два государства[234].
На последующем секретном совещании с Уокопом Коупленд сообщил, что в частном порядке беседовал с высокопоставленным деятелем арабского правительства и членом Арабского колледжа в Иерусалиме и оба назвали раздел возможным решением[235]. Коупленд даже заявил: «Этот раздел предлагают не евреи. У него арабский источник»[236].
Именно эти слова прозвучали на заключительном заседании в Палестине. Вскоре члены комиссии покинули страну.
В Каире они встретились, чтобы обменяться впечатлениями. Пиль указал, что после создания мандата цель национального очага претерпела изменения: ему предстоит стать не культурным центром, а убежищем для миллионов. Его заместитель Рамболд согласился: американские ограничения на иммиграцию и восхождение Гитлера изменили ситуацию, а требования арабов о создании представительного правительства «действительно очень серьезны». Все присутствовавшие члены комиссии согласились с тем, что чаяния двух народов Святой земли несовместимы и для их удовлетворения требуется предоставить обоим большую автономию.
Среди всех членов комиссии особую склонность к смелым и быстрым шагам проявлял профессор Коупленд. Когда Пиль выразил опасения по поводу трудностей, с которыми комиссия столкнется из-за мирового общественного мнения, он возразил: мы лучше знаем ситуацию, чем кто-либо на родине, так зачем же оставлять эти важные решения другим? Когда Хэммонд заметил, что они получили мало данных о специфике разделения, Коупленд ответил, что «не придает большого значения показаниям, если сам он удовлетворен и его позицию подтверждает мнение мистера Харриса и мистера Эндрюса». Рамболд в частном порядке пренебрежительно отозвался о нем как о «маленьком интригане-профессоре», вынашивающем дерзкие планы, в которых его коллеги принимают мало участия.
И все же ради единогласия члены комиссии договорились, что доклад должен выражать общее мнение, прямо указывать на серьезность проблемы и на невозможность ее решения в рамках существующего мандата. В результате они вынуждены рекомендовать самое кардинальное из представленных предложений.
Они назвали его «чистым разрезом»[237].
Вернувшись в Англию, члены комиссии вызвали последних свидетелей.
Одним из них был Жаботинский, лидер сионистов-ревизионистов, которому англичане запретили въезд в Палестину семь лет назад. Он вторил Вейцману: «Источник бедственного положения евреев в том, что они везде находятся в меньшинстве и нигде не в большинстве». Он также предупреждал о надвигающейся катастрофе: «Мы должны спасти миллионы, многие миллионы».
Однако он предлагал другой рецепт: суверенное еврейское государство в максимальных границах.
«Явление, именуемое сионизмом, может включать в себя всевозможные мечты: об „образцовой общине“, культуре иврита, возможно, даже втором издании Библии, — говорил он, — но все это стремление к чудесным игрушкам из бархата и серебра — ничто по сравнению с тем ощутимым импульсом необоримой беды и нужды, который движет нами».
Его отношение к арабскому национализму разительно отличалось от вейцмановского, будучи одновременно более сочувственным и менее компромиссным.
«Я испытываю глубочайшие чувства к арабскому народу», — сказал он, заметив, что суды редко рассматривают дела, где правда однозначно на той или другой стороне. Жаботинский понимал, что любой народ предпочитает быть большинством, а не меньшинством. Он прямо изложил это:
Палестина по обе стороны Иордана должна стать домом для арабов, их потомков и многих миллионов евреев. Я не отрицаю, что в ходе этого процесса палестинские арабы обязательно станут меньшинством… Но я отрицаю, что это какое-то ущемление. Это не ущемление для любого народа, любой нации, которая обладает многими национальными государствами уже сейчас и построит еще больше национальных государств в будущем. Просто одной части, одной ветви этого народа, причем не очень большой, придется жить в чужом государстве.
«Говорите арабам правду, — заявил он, — и тогда вы увидите, что араб рассудителен, араб умен, араб справедлив». Но когда Жаботинского спросили, должно ли правительство консультироваться с арабами по поводу будущего Палестины, он отрезал: «Нет».
— Нет?
— Нет.
Он заявил, что декларация Бальфура предназначалась евреям, а мандат был установлен без учета мнения арабов. Если Британия больше не желает реализовывать мандат, то должна передать его другой державе, но ей не следует делать вид, что она выполняет свои обязательства.
«Нет, этого делать нельзя, — сказал он. — Это не крикет»[238].
В Наблусе активист «Истикляль» Акрам Зуайтир написал, что каждый араб должен прочитать высказывания Жаботинского. «Вот истинный сионизм из уст одного из его лидеров. Слушайте, слушайте Жаботинского!»[239]
Среди последних свидетелей выступал и Уинстон Черчилль.
Будучи ярым защитником сионизма в парламенте, Черчилль заслужил репутацию своеобразного семитофила. Десятилетиями ранее он писал: «Некоторым нравятся евреи, а некоторым нет, но ни один думающий человек не сомневается, что это — один из самых заметных и выдающихся народов, появлявшихся на свете»{22}.
Мы обязаны евреям христианскими откровениями, системой этики, которая, даже если ее полностью отделить от сверхъестественного, останется наиболее ценным достижением человечества, плодом объединения всех учений и накопленной им мудрости. На этой системе и через эту веру на обломках Римской империи построена вся существующая ныне цивилизация[240].
Сионизм Черчилля
