Палестина 1936. «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер
После нескольких недель колебаний власти согласились, но при условии, что евреи сами профинансируют новый проект. Спустя четыре дня к наскоро построенной пристани причалил груженный цементом корабль под югославским флагом. Церемонию на берегу возглавлял сам мэр Тель-Авива. Почти все грузчики были иммигрантами из Салоник, как Исраэль Хазан[151].
Евреи выиграли вдвойне. Прежде всего, палестинская индустрия цитрусовых — самая крупная отрасль экспорта, которую теперь контролировали евреи, — получила возможность беспрепятственно вывозить свою продукцию в Европу (в первой партии находился ящик яффских апельсинов, отправленный недолго правившему королю Эдуарду VIII). Но символизм был важнее экспортных показателей: у евреев появились собственные ворота во внешний мир. Один еврейский поэт написал оду:
Порт мой
И всей нации,
Видишь это чудо!
Море поражено,
Видишь предприятие,
Свежее, как новорожденный,
Порт родился
Для изумленной нации[152].
Еврейские рабочие танцуют хору в новом порту Тель-Авива, май 1936 г. (CZA PHKH/1278374)‹‹4››
Бен-Гурион превозносил Тель-Авивский порт, называя его второй декларацией Бальфура. Он воплощал его мечту о еврейском труде и еврейской автономии на всех фронтах: политическом, культурном и экономическом. В своем дневнике Бен-Гурион писал, что ничто не олицетворяет находчивость ишува лучше, особенно в этот «час беспорядков». В скобках добавил: «Или это война?»[153]
Сионистские лидеры понимали, что происходящее гораздо серьезнее, нежели однодневные или недельные «паводки» 1920-х гг. И все же советовали набраться терпения. Когда в первый Кровавый день посыпались сообщения о новых нападениях, они объявили, что от еврейского народа требуется «самообладание и сдержанность [хавлага]». С тех пор термин хавлага стал использоваться для определения политики сдержанности в ответ на насилие.
Расчет Бен-Гуриона был прост: евреев мало и в вопросе иммиграции и расселения они зависят от доброй воли Британии. Британцы сильны, и если они увидят в евреях надежных союзников, то не только займут просионистскую позицию, но и вооружат евреев для защиты их поселений, а возможно, даже будут воевать рядом с ними[154].
С каждой неделей оправдывать идею хавлаги становилось все сложнее. В первый месяц восстания погиб 21 еврей, во второй — еще 10. Только во второй половине мая в Иерусалиме вооруженные люди в трех разных инцидентах убили трех евреев; погибли также австрийский христианин, которого по ошибке приняли за еврея, британский полицейский в Старом городе и три еврея, вышедшие из театра «Эдисон».
Последний случай потряс ишув. Командиры «Хаганы» явились в кабинет Бен-Гуриона с требованиями мести, но он отказался.
Позже выяснилось, что убийца из «Эдисона», 19-летний учитель английского языка по имени Сами аль-Ансари, — двоюродный брат Мусы Алами.
«Кто бы мог представить, что Палестина — слабая, маленькая, незначительная и кроткая — способна на такое? — писал бывший наставник Алами Халиль аль-Сакакини. — Я не считаю себя революционером и больше всего ненавижу, когда люди пытаются решить свои проблемы с помощью насилия, но это результаты несправедливости, а кто сеет, тот и пожинает. Я прошу Бога о хорошем исходе»[155].
Спустя несколько дней Моше Черток позвонил Алами, и вскоре они встретились в доме последнего. Удрученный хозяин выразил сомнение, что евреи реально заинтересованы в каком-либо соглашении — казалось, они вспоминали о существовании арабов, лишь когда им грозила опасность, и мгновенно забывали о них, стоило ей пройти.
Он высказал и другую претензию: почему евреи очерняют муфтия и убеждают делать то же самое своих британских друзей — во дворце верховного комиссара и в парламенте? Разве они не понимают, что любое потенциальное соглашение неизбежно пройдет через него? Неужели они действительно верят, что он настолько плох? Алами утверждал, что за последние несколько лет Мухаммад Амин кардинально изменился, став более терпимым. «Возможно, муфтий — воплощение дьявола, — добавил он. — Может быть, только притворяется, но он сказал мне, что выступает против насилия».
Алами хотел прояснить и другой вопрос: он узнал, что сионисты настаивают, будто Великое восстание финансируется Италией, где тогда правил Муссолини. «На мой взгляд, принимать деньги из-за границы вполне допустимо, но я отрицаю, что это действительно происходит», — заявил он. Алами попросил Чертока прекратить распространять «вздор» об итальянском финансировании. Арабы убеждены, что проливают свою кровь ради благородного дела, и нет большего оскорбления, нежели предположить, будто они умирают за золото фашистов[156].
Когда весна сменилась летом, боевики переместились из городов в сельскую местность: холмистый ландшафт, недостаток дорог и почти полное отсутствие властей создавали идеальные условия для налетов. Вновь сформированные вооруженные группы, вдохновленные примером Кассама, наносили удары по символам британского присутствия в стране: военным, полиции, телефонным и электрическим проводам, железным дорогам и — не менее двадцати раз — иракскому нефтепроводу. Под обстрел попадали и разбросанные еврейские сельскохозяйственные кооперативы. Из Самарии и Галилеи вооруженные банды распространились по всей стране[157].
Их возглавляли такие люди, как Абд аль-Рахим аль-Хадж Мухаммад, действовавший в районе Наблус — Дженин — Тулькарм, который британцы называли «треугольником террора», а арабы — «огненными горами». Абд аль-Рахим, уважаемый бывший торговец зерном из Тулькарма, происходил из рода арабских воинов, сражавшихся с армиями захватчиков еще при Наполеоне.
Менее известен Ареф Абд аль-Разик. Зарождающийся отдел разведки «Хаганы» описывал его так: «Невысокого роста, крикливо одетый в форму старшего британского офицера. Хитрый и умный, умеет читать и писать, высокопарно изъясняться». В отличие от независимого Абд аль-Рахима, Ареф неустанно демонстрировал свою преданность Мухаммаду Амину[158].
Поскольку нападения продолжались — в июне 9 евреев погибли от рук арабов, а 22 араба — от рук британских солдат, власти расширили список чрезвычайных мер, включив коллективные штрафы для целых деревень и городов, принудительное открытие магазинов, закрытых во время забастовки, и снос домов людей, заподозренных в бунтах. Новые меры предусматривали заключение в лагере на срок до года и пять лет тюрьмы для всех, кто владеет оружием без соответствующего разрешения. Диверсии или стрельба по солдатам или полиции могли привести к пожизненному заключению или к виселице[159].
Согласно британскому отчету, после обрыва телефонных линий в районе Рамаллы войска вошли в одну из близлежащих деревень. Обыскав дома на наличие оружия, военные опустили простыни в бочки с оливковым маслом,
