Поднебесная: 4000 лет китайской цивилизации - Майкл Вуд
В этой мрачной обстановке Вэй Юань закончил свой блестящий и информативный доклад об Опиумной войне, в котором критиковал цинское правительство за нежелание вступать в союзы с недругами Великобритании («наши министры не имели представления о географии»), в первую очередь с французами и американцами. Он также подверг критике их способы принятия стратегических решений:
К кантонской войне привело именно закрытие торговли, а вовсе не принудительная сдача опиума англичанами. [Британский агент в Кантоне] Эллиот не хотел воевать, согласился на конфискацию и даже предложил вознаграждение за обнаружение убийцы китайских мирных жителей. <…> Но мы потребовали от него слишком многого. Лучше было бы на время пожертвовать нашими таможенными интересами и уделить основное внимание оборонным мерам‹‹16››.
Свой обзор Первой опиумной войны Вэй Юань заканчивает пассажем, достойным Фукидида:
Война с пиратами-варварами продлилась в общей сложности два года и обошлась нам в семьдесят миллионов таэлей. В обществе беспрестанно звучали голоса либо за мир, либо за войну, но никто, как ни странно, не предлагал занять жесткую оборонительную позицию. Опять же, сражением пренебрегали, когда нужно было сражаться, и его допускали, когда оно было неуместно. Точно так же игнорировали и мир, когда нужно было думать о мире, приняв решение о нем в абсолютно неподходящее время. Если бы мы бились в обороне, одновременно ведя переговоры, то смогли бы извлечь пользу от участия в войне других армий, помимо наших, например французов и американцев или гуркхов, стравив тем самым чужеземных врагов друг с другом. <…> Нам следовало твердо придерживаться запрета на ввоз опиума, жестко надавить в этом вопросе на англичан и вступить в соглашение с другими иностранцами, завоевывая их расположение. О, упущенные возможности! Только подлинный гений способен мгновенно воспользоваться выпавшим ему шансом. Но после того, как шанс упущен, самое лучшее — раскаяться. Раскаяние, из которого рождается способность измениться к лучшему, позволит нам в будущем исправить ошибки‹‹17››.
В канун нового, 1843 г., всего через несколько месяцев после того, как Нанкинский договор ознаменовал поражение Китая, Вэй Юань опубликовал трактат «Карты и описания заморских держав» — книгу, сохраняющую фундаментальное значение и для современного Китая. Ее фронтиспис, украшенный архаическими печатями бронзового века, заявлял об отправной точке автора: верности идеалам Западного Чжоу, вписываемой, однако, в контекст грядущего китайского возрождения. Трактат, который был снабжен картами мира, выполненными в европейском стиле, стал первым исследованием китайской истории, учитывавшим расширяющееся влияние западных стран, их господство на море, а также исходящую от них нарастающую угрозу.
Опираясь на работы Линь Цзэсюя и многочисленные беседы, в том числе с Питером Анструтером, автор собрал максимум сведений, характеризующих природу этой новой угрозы. Труд Вэя примечателен среди прочего и тем, что ему недоставало ресурсов для всестороннего изучения проблемы. Не имея возможности съездить на Запад или выучить его языки, постоянно сталкиваясь со скептическим отношением конфуцианских книжников, высмеивавших его «науку о варварах», Вэй Юань тем не менее подготовил первый в Китае научный обзор западных технологических достижений. Благодаря новаторскому подходу ему удалось наметить всеобъемлющую «внешнюю политику» — государственную программу действий, охватывающую все уголки цинского мира, от Тихого океана до Центральной Азии. Вэй Юань утверждал, что Китаю, который всегда видел себя сухопутной державой, необходимо взять под контроль моря вдоль своего восточного побережья и тем самым навсегда защититься от посягательств европейцев. Утверждение китайского влияния и военной мощи в восточноазиатских морях виделось жизненно важным для защиты Китая как внутри, так и снаружи. То была модель китайской политики, которой было суждено надолго пережить свое время: продолжающиеся в наши дни дискуссии о Южно-Китайском море (Наньян) как китайской зоне влияния проистекают именно оттуда.
Однако в самой основе того понимания Опиумной войны, которое разделял и Вэй Юань, лежала более традиционная точка зрения, которая занимала умы реформаторов со времен академии Дунлинь. Политическая стабильность, полагал он, может быть обеспечена лишь обновлением внутренних сил нации, поскольку крушение китайской морально-политической системы произошло в первую очередь из-за «порока, поселившегося в человеческом сердце». Вэй Юань, как один из самых интересных персонажей в современной истории Китая, оказал глубокое влияние на все последующие поколения реформаторов. Но в его собственное время попытка предостеречь интеллектуалов и мандаринов была сорвана восстанием тайпинов, сотрясавшим Китай в 1850–60-х гг. Вэй подал в отставку и ушел в буддийский монастырь, расположенный на берегу Западного озера в Ханчжоу. Находясь там, он наблюдал разграбление города тайпинами в 1856 г., за несколько месяцев до своей кончины. Его сочинения, преисполненные яростью и гневом, отражали общее для духовной элиты XIX столетия ощущение упадка:
Когда государство богато и могущественно, оно действует эффективно. Если оно берется за предателей, они не упорствуют в своих заблуждениях; если следит за финансами, в нем нет растрат; если приобретает оружие, оно не ломается; если организует армию, она проявляет слабости. Чего же тогда бояться варваров, откуда бы они ни явились?
Но, настаивая на укреплении государственного аппарата, Вэй не мог предвидеть краха империи. И мы, в свою очередь, не должны позволять ретроспективному взгляду направлять наше повествование. В середине 1840-х гг., сразу после Первой опиумной войны, когда Китай балансировал между старым и новым, отец Габэ‹‹18›› — французский миссионер, говоривший по-китайски, — проехал всю страну и был глубоко впечатлен плодами двух столетий правления маньчжурской династии в империи Цин:
Китайцам удавалось сохранить свою империю на протяжении четырех тысяч лет. Давным-давно ими уже были сделаны изобретения, первооткрывателями которых европейцы гордо полагали себя, — в этом ряду книгопечатание, порох, компас, шелководство, десятичная система и многое другое. У китайцев есть древняя классическая литература, полная глубочайшей мудрости и философских прозрений, которые намного превосходят нашу классическую античность. И, в отличие от европейцев, у них хватило здравого смысла использовать эти древние идеи в реальной практике государственного управления, что показывает, насколько они благоразумны. <…> Они не христиане, но у них есть приюты для сирот, старых и больных, есть службы социального обеспечения, где обездоленным раздают еду, а заболевшим — лекарства, вдоль дорог они содержат пристанища, которыми могут бесплатно пользоваться путники. Как можно говорить, что нация, демонстрирующая такую просвещенность, великодушие и мудрость, хоть чем-то уступает нам, европейцам?
Взгляд из деревни во время Первой опиумной войны
