Никому не говори - Марина Зимняя
— Тише, тише… — пытаюсь угомонить его.
Телефон лежит в рюкзаке на улице. Сейчас бы он мне пригодился. Наощупь обследую стены в поисках запасного ключа. Щенок продолжает прыгать вокруг меня, поскуливая. Наконец заветный шуруп, вкрученный между блоков, находится. Перетираю в пальцах промасленную тесемку. Ключ на месте. Словно гора падает с плеч. Нащупываю замочную скважину и вставляю в нее ключ. Пес лижет мне левую руку, будто не помнит, кто его сюда заточил. Под скрип отворяющейся двери вдыхаю ночной прохладный воздух. Обматываю поводок вокруг ладони, делая его немного короче. Выхожу на улицу. Щенок радуется, подпрыгивая и скуля. Запираю дверь, подсовываю ключик на прежнее место ключа, оставшегося в деревне. Подбираю рюкзак и, потянув путающегося под ногами щенка, направляюсь домой. Уже около подъезда вспоминаю, что не заложила отдушину кирпичами. Возвращаться не буду, я совершенно без сил. Нужно покормить собаку. Да я и сама буквально валюсь с ног.
Германа дома по-прежнему нет. Песель клацает когтями по паркету прихожей, осматриваясь по сторонам и поскуливая. Его радость от освобождения прошла. Он явно надеялся увидеть хозяйку. Бросаю взгляд на настенный часы. Почти час. Затем устремляю взгляд в зеркало. Я еще никогда не была такой чумазой. Спутанные волосы висят сосульками вокруг лица. По щекам тонким слоем размазана грязь, изборождённая ручейками от слез. Глаза красные и воспалённые. Оборачиваюсь на входную дверь. Пес сидит спиной ко мне, устремив взгляд на выход. Иду на кухню, достаю миску и насыпаю в нее корм, который купила сегодня. Ставлю его перед ним. Песель не двигается с места. Я надеялась, что он набросится на еду, но этого не происходит. Он начинает тихо скулить, не так, как в гараже. Там он скулил громко и звал на помощь. Сейчас он скулит тонко и жалобно. Присаживаюсь на пол напротив него.
— Ты тоже не хочешь быть рядом со мной? — спрашиваю у него.
Вой продолжается. Сама не понимаю как, начинаю подвывать ему. По новой, утирая вмиг ставшие влажными глаза. Он скулит, а я плачу. Ничего не могу с собой поделать. Реву и не могу успокоиться. Наревевшись вдоволь, бросаю взгляд на часы. Мы уже полчаса как дома. Хватит! Я израсходовала весь лимит слез на ближайшие годы. Больше я не буду плакать. Иду в ванную и умываюсь. Переодеваю испачканные штаны и куртку. Собираю волосы в хвост, пониже натягиваю бейсболку.
— Ну пойдем… отведу тебя к хозяйке, — отмыкаю дверь и вывожу щенка.
Подхватив тяжёленькое тельце на руки, набираю номер квартиры Мурзиной на домофоне. В голове мелькает мысль. Притвориться, что я его нашла? Нет… Она не поверит. Признаться, во всем? Нет! Станет только хуже. Щенок отзывается громким лаем на ее голос. Быстро привязываю поводок к лавке около подъезда, треплю напоследок его за холку и убегаю.
— Я уже сказала тебе, что не могу пойти! — повысив голос заявляю отцу.
Он не приехал. Не может приехать! Как же⁉ Зачем тогда наобещал маме? Хоть Герман немного очухался. Помогал ей с оргонизацией похорон. Я в этом деле была абсолютно бесполезна. Да и желанием участвовать в этом, признаться честно, не горела. На утро я не пошла в школу, весь день провела на стрельбище. Нина Федоровна ругала меня за пораненные руки. Пришлось наврать с три короба, что упала с велосипеда. Поездку в Словакию я уже пропускаю. Отец отказался финансировать ее из-за проблем с аттестацией в школе. Но поездку в Москву я пропускать не собираюсь. Сегодня смотр и похороны, на которые я не пойду.
— Он мне никто!
— Он отец твоей мамы! Сделай это ради нее!
— Почему ты не приехал?
— Джерен! У меня работа, я не могу ее оставить!
— Даже ради семьи?
— Ради семьи я пашу как проклятый! Все что у тебя есть, куплено на мою заработанные деньги!
— Скажешь если бы он тебя принимал, и вы бы были в хороших отношениях, ты бы тоже не приехал?
Секундной паузы мне хватает понять, что работа подвинулась бы в этом случае.
— Ты не пустил меня на чемпионат! У меня остался всего один шанс поучаствовать в этом сезоне в крупных соревнованиях, и я не собираюсь его упускать!
— Если ты не подтянешь учебу. Ни о каких поездках не может быть и речи.
— Подтяну!
— Джерен, съезди хотя бы на кладбище, поддержи маму.
— Если получится.
— Почему ты такая?
— Какая?
— Черствая…
— Папа, я хотела поговорить с тобой о Германе, — намерено увожу разговор в другую сторону.
— Потом Джерри, мне сейчас некогда.
— Пару минут меня послушай!
— Некогда Джерри, вечером позвоню.
Мама на меня обижена. Герман тоже смотрит осуждающе.
— Что? — выпаливаю я глядя на брата.
Он лишь покачивает головой, кривя разочарованную физиономию. Мама плачет в спальне. Она хочет забрать бабушку к нам, но та отказывается. Говорит, что не сможет жить в квартире. Да и моему отцу это вряд ли придётся по душе.
Гер осушает очередной стакан воды и уходит к себе. Я, подтянув колени к груди, сижу на диванчике на кухне.
Меня отобрали на соревнования. В июне будут двухнедельные сборы. Мне нужно себя показать. Я на хороших позициях, но далеко не на первых. Впереди меня три человека. Нужно много работать, чтобы их обойти. В школу собираюсь с особой тщательностью. Я решила немного сбавить свой гонор. Переписала два сочинения, написанные для меня Лизкой Балобановой. Мне жутко не хочется выглядеть поверженной в глазах одноклассников. В конце концов, выглядеть это будет максимально глупо. Но я выкручусь. Они все такие лошки, что навешать им лапши не составит труда. К тому же все только выдохнут… Пора заканчивать забастовку. Я слишком сильно хочу поехать на соревнования. А если она не поставит мне удовлетворительно, и я не буду допущена к экзаменам, про лук и стрелы я могу позабыть навсегда. Отец считает, что девять классов окончить мало. Я должна перейти в десятый, а после одиннадцатого поступить в универ. Мне придется выполнять эти условия. Я не собираюсь учиться, мне просто нужно дождаться восемнадцатилетия. А потом я могу лететь в Дрезден. Он не сможет меня не отпустить. Отпустит, куда он денется. Он сам обещал мне в детстве, что если я захочу, то буду жить в Германии. Я была там трижды. Отец возил нас с Германом познакомить со своей семьей, и после два лета подряд я проводила у бабушки Фриды.
— Ты быстро сдулась, — хмыкает
