Кавказская пленница. Строптивая сводная для горца - Иман Кальби
- Не будешь больше бояться! Будешь слушаться — и заживешь припеваючи! Я щедрый, ласковый, в постели бабы с ума от меня сходят…
- Так и иди к тем бабам, что сходят! Пусти… пусти меня! — срываюсь на дикие крики. У меня истерика от перенапряжения. Плохая шлюха. В первый же день не справилась, — не могу! Не хочу! Выкидывай на улицу! Не получится у меня твоей подстилкой! Давай лучше в тюрьму за место матери сяду!
В дверь стучат, меня трясет.
Он матерится и подходит, приоткрывает, пока я скатываюсь бесформенным комком на пол, что — то забирает с другой стороны.
В следующее мгновение чувствую, как моих плеч касается что — то большое, пушистое и мягкое…
Смотрю шокированно. Это шуба. Огромная черно — белая шуба. Ранней осенью? Серьезно?
- Это горная рысь. Королевская. Несколько миллионов стоит. Я слышал сплетню у баб, что все девки завидовали Арювзат, когда ей в чемодане такую же подарили (прим. — чемоданом на Кавказе образно называют набор подарков невесте от жениха при сватовстве).
Я смотрю на это баснословно дорогое произведение искусств — и меня из слез теперь бросает в смех. Дикий, истошный, истеричный.
- Серьезно?! Ты шубу мне почти летом припер?! Как невесте своей?! Заур… Ты… ты… — даже не понимаю, почему мне сейчас в сто крат больнее, чем даже от того унижения, что он творил десять минут назад.
- Не нравится… — цедит сквозь губы раздосадованно, — какая же ты стерва, Наташа… Морду ворочаешь…
Вдруг резко дергает на себя, заставляя подняться. На руки хватает, укутывая в шубу, как в кокон.
- Уйти мечтаешь? Не хочешь? В тюрьму готова?! Поздно! — сдавливает меня в своих объятиях и сам стонет, одержимо целуя в макушку, — поздно, малышка… Не отпущу я тебя! Ты моя… Принимай это, иначе сложно тебе будет…
- Сложно?! Сложно?!!!! Да ты выжигаешь меня изнутри! Выжигаешь, Заур!
В дверь опять стучат. Наверное, мои вопли слышны даже за пределами клиники.
- Заур Ренатович, помощь нужна? — все тот же гадкий голос гадины, которая напялила на себя медицинский халат.
- Все нормально, — отвечает он резко, — вон пошли!
А потом несет прочь из клиники. Вот прям так. На руках, завернутую в шубу.
Сажает в машину, тут же снова вжимает педаль газа в пол.
- Перестань истерить, Наташа. Не будь ослицей упертой. Все будет хорошо. Я не собираюсь тебя насиловать или калечить. Мы просто будем хорошо проводить время. Сама не заметишь, как втянешься… А теперь поехали — посмотрим твою новую квартиру. Тебе должно понравиться… И вот… на, возьми…
Я совершенно обессиленная, выжатая, аморфная, словно бы из меня все соки выжали.
А в этот самый момент мне на руки с заднего сидения приземляется огромный букет. Красные розы. Свежие, ароматные, нестерпимо прекрасные в своей девственной молодости…
Той девственной молодости, которой меня скоро лишат…
Точно такой букет он дарил мне на девятнадцатилетие. Когда бросил его небрежно в лужу.
Сейчас он не в луже, но ощущения от подарка те же…
Дальше все в тумане.
Шикарный подъезд, мрамор вестибюля, огромная дверь и просторная белоснежная квартира с панорамными окнами на море. Я словно бы утратила способность реагировать и чувствовать.
Он что — то говорит, заносит вещи, сам заходит.
Мой наспех собранный чемодан увальнем падает на глянец инкрустированного пола, словно бы чувствует, что совсем не пара этой шикарной обстановке.
Дальше происходит ужасное.
Из бокового кармана выпадает мой дневник.
Идиотская девичья привычка записывать свои мысли, потому что делиться переживаниями тут просто не с кем…
Там все. И вся боль, и одиночество, и… самое сокровенное. Что все эти годы со мной.
А еще из него выпадает Его фото.
Я пару лет назад позорно распечатала его на цветном принтере.
Ничего не могла с собой поделать…
Сердцу тогда было не прикажешь…
Мы оба зависаем в этом моменте.
Заур тоже прекрасно видит это фото.
Бледнеет, напрягается.
Переводит глаза на меня…
При другом раскладе я бы просто под землю провалилась бы, умерла, а не призналась бы, просто костьми бы легла, чтобы оправдаться и опровергнуть.
Но сейчас мы настолько оба внизу, что в этом нет никакого смысла.
Оправдания обоснованы, когда есть, для чего…
Горько усмехаюсь.
- А ведь было даже время, Заур, когда мое сердце дико билось от твоей близости. От одной только мысли, — голос вздрагивает, но слез нет. Это фантомная эмоция, — а сейчас там внутри настолько выжженная пустота, что мне плевать. Ты все уничтожил. Словно бы вместе с твоим отцом умерли мои последние иллюзии о тебе…
Глава 7
То ли начало учебного года меня спасло, то ли моя истерика, но Заур отступил на пару дней. У меня появилась возможность прийти в себя, собрать мысли в кучку, понять, как теперь вообще дальше жить.
Мать звонила пару раз. Отвечала я односложно. Единственное, что он попросил от меня — не ездить к ней.
Я не стала тогда спорить. В таком состоянии была… Хотелось, чтобы просо быстрее ушел уже, наконец, из этой шикарной квартиры.
Заур и правда не поскупился. Белоснежные дорогие интерьеры, много места и света. Сама я бы, наверное, выбирала именно такую квартиру, если бы была не ограничена ни в чем, но сама мысль о том, что это его выбор, а главное — зачем, выхолащивал любую толику радости или удовольствия от этой красоты вокруг
В эти четыре дня я много времени проводила на просторной террасе, выходящей на первую линию моря. Смотрела, дышала, ждала заката. Голова была как пустая. И я отчаянно цеплялась за это состояние, потому что в нем было освобождение от думок о том, как же незавидно мое положение.
Накануне первого дня в институте, когда по — любому надо было приехать на занятия, зайти в деканат и посмотреть расписание, он написал.
Односложно и без приветствий.
- С утра тебя отвезут в универ и привезут потом обратно.
Спасибо и на этом. Он не стал препятствовать моей учебе, хотя мог.
Хотя о чем это я? Ведь это была часть нашего с ним уговора… Он мне дает доучиваться, а я ему… тоже даю…
В гардеробе было много новых красивых вещей с бирками. Разных — чтобы, как говорят, и в пир, и в мир, но я выбрала свое. Скромный свитерок и джинсы. Волосы собрала в пучок, на ноги кроссовки и минимально косметики.
Была бы у меня возможность, вообще бы
