Я тебя не хочу - Елена Тодорова
И зачем ты пришел?
© Амелия Шмидт
Четвертый час ночи, а я решаю, что не лишним будет заглянуть в кухню. С волос после душа капает, пижамная майка быстро становится мокрой. От холода потряхивает. Так еще морозилка, пока копаюсь в одном из ящиков, ледяным воздухом обдает.
— Вот только мороженого тебе, Амелия Иннокентьевна, и не хватает! — предаюсь самоиронии шепотом.
Прикидываться, что ничего особенного сегодня не случилось, не так-то и легко. Особенно когда в интимных частях тела сохраняется ощущение чувственного томления.
Черт возьми… Я не хочу об этом думать!
Черт возьми… Черт… Черт!
Когда нервы барахлят, мне всегда хочется сладкого, а Мария привезла из города только мороженое. О батончиках, увы, благополучно забыла.
Вытаскиваю из ящика рожок и захлопываю морозилку.
— Хм-м… — взвесив в руке XXL-размер, прощаю подруге косяк с шоколадками. — Сливочный рай, — читаю на упаковке, прежде чем ступить в коридор. — Неплохо, неплохо…
В темноте я вспоминаю о погоне, которая за насыщенностью последующих событий выветрилась из моей дурной головы.
— Боже… — выдыхаю, когда и без того нестабильный эмоциональный фон переключается в режим тревоги.
Срываясь с места, на всех парах несусь в комнату. Едва в нее влетаю, чуть криком не расхожусь. Распахиваю рот и набираю полные легкие воздуха, как вдруг крупная и мрачная мужская фигура тянется к настольной лампе и включает свет.
— Это я. Не бойся.
Голос Фильфиневича — глухой выдох. Но меня буквально оглушает.
Какого черта?
Блин… Ну реально…
Какого, мать вашу, черта?!
Сердце тотчас заходится. Озябшее тело будто волшебной пыльцой присыпает. Под кожей возникает жгучее покалывание, а по венам разливается жар. Чувственное томление в тех самых интимных местах сменяет ноющая боль.
— Да, ты, — подтверждаю сухо, скрывая волнение. — И зачем ты пришел?
Естественно, я не стала дожидаться «второго раза». За кого он меня принимает? Придурок! Убежала, как только прыгнул в пруд. И, честно признаться, надеялась, что он больше не станет за мной гоняться. Окно, однако, на всякий случай закрыла. Так душегуб, получается, не постеснялся войти через дверь. В дом прислуги! Немыслимо!
Одежда на нем свежая, и весь он, черт возьми, благоухает тем дурацким парфюмом, от которого у меня скручивает живот — значит, успел побывать после пруда и в коттедже.
Так какого лешего приперся?
Стоит посреди моей комнаты и смотрит так, словно я ему что-то должна. Словно я перед ним хоть в чем-нибудь провинилась. Словно из-за меня, окаянной, барин целую бурю эмоций проживает.
Глаза горят. Брови сдвинуты. Челюсти сжаты. Все мускулы напряжены.
Хозяин зол! Узрите все! Узрите и умрите!
Нет, нет, не на ту ты, Димочка, напал!
Меня это драматическое представление пронимать не должно. Ничьим ожиданиям я соответствовать не обязана! Чужие чувства — не моя зона ответственности!
Все так… Только вот не реагировать на Фильфиневича невозможно. На то он и Люцифер — смотрит прямо в душу и, не ведая пощады, ее сжигает.
Я уже и забыла, что недавно мне было холодно. Полыхаю. И мокрая майка не спасает.
В районе сердца ощущаю сильнейшее давление. Этот процесс подтягивает самые никчемные чувства — грусть, тоску, трепет.
Черте что!
— Я спрашиваю, зачем ты пришел? — повторяю вопрос.
Перемахивая на третью стадию гнева, крайне спокойно и исключительно стервозно звучу.
Фильфиневич отмирает. Буквально срывается с места, чтобы подойти и нагло схватить меня за плечи.
Этого я не ожидала.
Несколько теряюсь от волнения, которое поднимается за грудиной подобно растущей стене цунами. Не знаю, как с ним справляться, когда Дима вдруг перемещает руки и сжимает ими мое лицо.
Двести двадцать киловольт. В ту же секунду. Стремительной молнией по сети моей нервной системы. И едва электричество замыкает первый круг, в животе какой-то тяжелый ком дрожит.
— Спрашиваешь? — хрипит Фильфиневич низко и угрожающе, толкаясь в мой лоб своим. — Навела на меня какой-то приворот, ведьма! Признайся! — в этом бредовом умозаключении ни капли сомнения. Категорично звучит. Будто в самом деле верит в колдовство. — Я пришел домой, принял душ, собирался лечь спать… И, на хрен, не смог! Какого черта меня к тебе так тянет? Я, мать твою, не понимаю! Признавайся, что сделала!
Шутить можно по-всякому, но когда такое на серьезе предъявляют, это оскорбительно.
— Совсем сдурел? — сиплю, перемежая слоги короткими циклами поверхностного дыхания. — Зачем мне тебя привораживать? — главный вопрос задаю.
Да, Боже мой, единственный!
Где логика???
— Может, затем, что ты в меня влюблена!
Эта фраза — словно удар палочек по барабанам.
Резкий. Мощный. Громкий. Звенящий. Ошеломляющий.
Для моей нервной системы атака слишком стремительная. Напряжение, которое до этого с тугими вибрациями бродило по организму, в один миг разрывается.
Трудно сказать, что бы я с этой энергией делала, если бы вдруг Фильфиневич не полез целоваться. Как ни странно, именно физический штурм, мобилизуя все имеющиеся в организме ресурсы, помогает мне выстоять.
Отталкивая душегуба, трескаю его XXL-рожком по голове.
— Димочка… — шепчу с сарказмом, когда парень врезается в меня потрясенным взглядом. — Это даже не смешно… Идиот…
— Ну да, ведьма… Совсем не смешно… — бормочет несколько безумно, но вроде как соглашается. — Я тебя не хочу! — это заявление делает в глухом надрыве. Не только с отвращением, но и с каким-то диким отчаянием. Не знаю, что происходит… В моем теле вдруг обнаруживаются неизвестные множественные раны. Люцифер сыплет солью, и все они вспыхивают болью. — Я тебя не хочу! — выдает на повторе и снова на мой рот набрасывается.
— Тогда прекрати меня целовать… — требую я, задыхаясь. — Ди-има… Ди-ма… Остановись… Ди-ма… Остановись… — молочу между животными ласками психопата, находясь в шаге от смерти.
А вот вследствие чего она наступит, пока неясно. Спектр услуг у маньяка скуден — удушье или доведение до инфаркта. Не знаю, что и хуже… Пытаюсь вырваться, он сжимает сильнее. Целует глубже, напористее, требовательнее.
— Просто ты должна мне, Шмидт, — припоминает одержимый, когда приходится ловить кислород, жестко покусывая при этом мои губы. — Я забираю, ясно тебе?! Я забираю свой второй раз! Ты не можешь мне отказать!
Уморительно ли мне это слышать? Могло бы быть… Гипотетически. Ведь я неспособна оценивать степень кретинизма в словах Фильфиневича, когда все его действия выражают непреодолимое ураганное желание.
Это реально ощущается чем-то нездоровым. Настоящей одержимостью. Дима пугает меня своей маниакальной страстью. Конечно, пугает. И одновременно захватывает, пробуждая ответную жажду.
Колотит от его нападок. От острого осознания того, как сильно он меня хочет. От сумасшедшего понимания: я для него — жизненная необходимость.
— Ты спятил, Дима… Окончательно…
И я с тобой.
— Да и похуй.
— Ну да, конечно… Ты прям коллектор… Коллектор Олень… Давай
