Я тебя не хочу - Елена Тодорова
Скрывая то, блядь, потерянное состояние, которое ловлю в моменте, смотрю на бултыхающуюся в воде Фиалку до тех пор, пока организм не переходит в режим свирепого эмоционального похмелья. Шутка ли, оно протекает в разы тяжелее, чем обычное алкогольное.
Кто ты, мать твою, такая?
Вот что меня интересует. Но учитывая то, сколько смятения несет в себе этот вопрос, озвучивать его я не собираюсь.
Сумев сглотнуть и совершить один долгий глубокий вдох, ухожу с головой под воду. Чертовщина там не прекращается. Из оков памяти вновь высвобождаются кадры, говорящие против моей стабильной адекватности. Однако реагировать на них, до того упарена психика, ресурса нет.
Молча купаемся со Шмидт, не обсуждая тот гребаный факт, что проживаем друг с другом какие-то уникальные чувства и ощущения.
— Смой ты этот боевой раскрас, чумазая, — толкаю с понтом налегке. Наглым, но все еще не своим голосом. — Смой.
Она назло мне оставляет как есть. Очевидно, что этими дебильными уловками оттолкнуть надеется.
Зачем тогда обнимала?
Сука, если бы я только мог задать этот вопрос напрямую…
На причале, едва пересекаемся взглядами, между нами начинают летать уже реально огнеопасные искры. У самого дыхание спирает, и все тело каким-то, мать вашу, неудобным становится, а я делаю вид, будто ржу над тем, что вижу в глазах Шмидт. Над тем, как сильно она, черт возьми, пугается своих желаний. Мой дебильный смех заставляет ее еще и устыдиться. А сразу после разозлиться.
— У-у-у, Нарцисс! — кипит моя мятежная служанка. — Мускулистый, нелепый, дурацкий, бесячий!
Развожу руками на эти характеристики.
— Ну и че тебе не так?
— Все не так!
— Может, я бы и поверил, если бы ты не выдавала взглядом другую истину.
Ухмыляюсь, потому как это заявление заставляет ее нервничать.
— Какую это? Ты, идиот, хватит придумывать!
Дрожит. И это происходит с ее телом не только из-за мокрого белья. В июле ночью на юге практически не бывает холодно.
— Может, и идиот, но то, что ты, Фиалка, мечтаешь о перекрестном опылении со мной, уверен.
— Чего?
— Ты хочешь, чтобы я тебя пялил.
У меня иссякает запас терпения, а вот она не теряется.
— Это я-то хочу?! Это ты ходишь за мной и выпрашиваешь, словно весь твой мир на мне клином сошелся!
— Этот бред я отказываюсь комментировать.
Ага. Только вот дыра в моей груди реагирует на этот бред лютым звоном. Сигнал пойман, вашу мать.
Шмидт не унимается.
— Иногда я уверена, что мы — это не мы, Дима. Что есть некая сила. И она важнее нас, — задвигает она совершенно неожиданно. Я дышать прекращаю, пока перевариваю. Давление крови, которую сердце раскидывает по организму, превышает все допустимые нормы. В какой-то миг кажется, что этой подачей меня тупо разорвет на ошметки. — Под влиянием этой силы все эти контакты происходят. Сегодня в подземелье…
То, о чем она вещает, мать вашу, пугает адски.
— Это просто химия, зверушка. Так бывает.
— Может, тебе и свойственно такое поведение: говорить одно, а делать другое. Но мне нет! Я считаю, мы должны исследовать эти отношения, потому что я в них состоять точно не хочу.
— Хватит ля-ля, — затыкаю ее на панике, которую до последнего не желаю признавать.
Думаю о том, что должен ее посильнее обидеть. В извращенном сознании даже находятся варианты действий, но когда мне удается поймать юркую ведьму в руки, все мое нутро против этого протестует.
Ну и че это, ебана в рот, за смута?
Ответов нет.
— Ди-ма…
— Харэ уже из меня душу мотать, Фиалка.
Я, блядь, не в курсе, почему именно эту формулировку использую. Мне ведь на Шмидт похрен. Однозначно. Просто ноет за грудиной после долбаного подземелья. Тяжесть невыносимая. Мертвый груз. Объятий, мать вашу, мало. Мне нужно оторваться по полной.
И вдруг служанка без подготовки заставляет взять новую высоту:
— Ты мог бы хотя бы в такие моменты называть меня по имени!
Это совершенно, блядь, исключено.
Что я делаю по полной, так это оленю:
— Какие такие? Происходит что-то особенное? Я, если что, его даже не вспомню. В моей голове ты служанка.
— Придурок, — шипит Шмидт, краснея от ярости.
Есть еще какое-то чувство… Оно проникает в меня, словно яд. Задыхаясь, едва успеваю поймать на подлете к своей роже руку обезумевшей драконихи.
— Успокойся. Я не настроен с тобой драться!
— Да мне пофиг, на что ты, блин, настроен! — орет невменяемая в ответ. — Отпусти меня немедленно! Я сказала, пусти!!! Ты настоефенил мне со своими выходками! Предупреждаю: считаю до трех и применяю смертельный удар по яйцам!
— Их ты можешь только полизать! — выпаливаю я на тех же бешеных оборотах. Мозг троит, когда сие действие представляю. Да, я и без того долбоеб, конечно. Но сейчас, сука, прям особенный случай. Выдаю по-мудачески снисходительно: — Я не против трахнуть твой грязный рот.
Пока держу оборону снизу, охреневшая служанка лещей мне с двух рук навешивает. Я, мать вашу, аж прозреваю от запущенных ею фейерверков. Отталкиваю гадину, чтобы не прикончить. Она правильно располагает полученной свободой — удирает, не озадачившись сбором вещей.
И все бы хорошо… Только вот я, расплескав кипящую ярость, бросаюсь за ней. Нагоняю в момент, хотя бегает зверушка отлично. Мне гнев ускорения придает. Грубо схватив нахалку, приставляю ее к дереву лицом. И сам сзади прижимаюсь.
Бля-я-адь…
Двигаться у Шмидт возможности нет. Но она определенно способна кричать. Не затыкаю ей рот, хотя порывы такие тоже есть. Даю себе обещание, что отпущу, если завизжит. Но она молчит. Когда трусь дубовым членом о ее чертовы ягодицы, лишь судорожно втягивает губами воздух и так же дробно его выталкивает.
Пока бежал, в сознании бились какие-то слова. Я, мать вашу, собирался отчитать служанку. Однако сейчас… Нет, блядь, никакого желания тратить время на вербальные претензии. Кусаю ведьму в загривок, шею, плечо. Она, по справедливости, могла бы повторить посыл о том, какое мерзкое я животное. Но все, что я от нее слышу — тихий скулеж.
— Сука… Да, я выпрашиваю! Мне, блядь, в жизни не доводилось бегать за чем-то, как я, мать твою, бегаю за тобой! Давай, скажи, что тебе это не нравится!
Шмидт молчит. Ни слова, на хрен, не выдает.
Отстраняюсь ровно настолько,
