Развод в 40. Жена с дефектом - Анна Нест

Я знаю этот официальный тон. Я слышал его раньше. В кино. В жизни. В ситуациях, где за сухими словами прячется что-то страшное.

И именно поэтому я не имею права сейчас быть честным с Мией до конца. Потому что честность выглядит так: его сильно избили, ударили по голове, могло быть внутреннее кровотечение, мог быть отек мозга, мог сорваться тромб, могло быть что угодно.

Эти мысли вспыхивают одна за другой, как аварийные сигналы. Я пытаюсь успокоиться. Сжимаю зубы. Дышу глубже.

— Мия, — начинаю я, подбирая слова. — Знаешь… врачи часто перестраховываются. Даже если все стабильно.

Она чуть заметно вздрагивает. Значит, слышит. Значит, она еще со мной.

— Он… — она делает паузу. — Он был в сознании, когда ты его видел?

Я киваю, хотя она смотрит вперед.

— Да. Он говорил.

Это правда. Не вся, но правда.

— Значит… — она сглатывает. — Значит, он сильный.

— Очень, — подтверждаю сразу. — И молодой. У таких организм борется до последнего.

Я слышу собственный голос и удивляюсь, как ровно он звучит. Внутри у меня все клокочет, но снаружи — спокойствие. Все ради нее. Только ради нее.

Мия молчит. Смотрит в окно. Город проносится мимо. Фонари, вывески, редкие машины. А я думаю о том, что совсем недавно мы танцевали под гирляндами, и в мире не было ничего страшнее остывающего глинтвейна.

Как быстро все может рухнуть.

— Мне кажется, — продолжаю я, — если бы было что-то критичное… они бы сказали. Или уже делали бы операцию. А так… им просто нужно, чтобы ты была рядом.

Я сам не знаю, верю ли в это. Но Мии нужно во что-то верить.

Она наконец поворачивает ко мне голову. Медленно. Будто это движение дается ей с усилием.

— Ты правда так думаешь?

Вот он. Этот вопрос.

Я смотрю ей прямо в глаза.

— Да, — говорю твердо. — Я правда так думаю.

Мия выдыхает. Ее плечи чуть опускаются.

Она держится. Все еще держится.

Я протягиваю руку и накрываю ее ладонь своей. Она холодная. Я слегка сжимаю пальцы, даю понять, что я здесь, что я никуда не делся.

Мия не отдергивает руку. И для меня это сейчас самое важное.

Я смотрю на дорогу и молюсь. Не вслух. Про себя. О том, чтобы этот мальчишка оказался крепким. О том, чтобы Мия не сломалась. О том, чтобы мне хватило сил.

Фары выхватывают впереди здание больницы. Белое, слишком яркое, слишком реальное.

Я притормаживаю.

— Мы приехали, — говорю тихо.

Мия кивает.

Я вижу, что она собирается перед тем, как выйти из машины и шагнуть туда, где уже нельзя будет притворяться, что все под контролем.

Мы врываемся в больницу.

Запах стерильный, резкий. Свет холодный, безжалостный, такой, который не оставляет места надежде. Здесь все настоящее.

Мия вырывается вперед. Я едва успеваю за ней. Она подходит к стойке регистратуры так резко, будто боится, что если замедлится хоть на секунду, случится непоправимое.

— Мне звонили, — говорит она. Голос срывается, но она держится. — Сказали срочно приехать. Мой сын. Кирилл. С ним что-то случилось.

Девушка за стойкой поднимает глаза. Молодая. Спокойная. Слишком спокойная.

— Присядьте, пожалуйста, — отвечает она ровно. — Врач скоро выйдет.

И все.

Ни тени сочувствия. Ни одного лишнего слова. Как будто речь идет не о живом человеке, а о забытых документах.

Я чувствую, как подскакивает сердце, ударяется о ребра.

Присядьте?

Мия не отступает.

— Пожалуйста… — голос дрожит сильнее. — Скажите мне хоть что-нибудь. С ним все хорошо? Он жив? Это мой мальчик…

Девушка не меняется в лице.

— Все вопросы вы сможете задать врачу, — повторяет она. — Присядьте.

Я смотрю на нее и уже готов взорваться. Мне хочется сказать что-нибудь резкое. Жесткое. Хочется спросить, как можно быть такой холодной, когда перед тобой мать. Я подхожу к ней. Но тут же останавливаю себя. Потому что понимаю, что в таком месте нельзя быть мягким. Здесь нельзя пропускать через себя боль каждого. Если начать — сломаешься за неделю. А они должны работать. Должны принимать решения. Должны быть собранными, когда вокруг крики, слезы, истерики.

Холодный ум. Спокойствие. Рациональность.

Я делаю вдох. Медленный. Глубокий.

Мия отступает. У нее просто заканчиваются силы. Я вижу, как у нее подрагивают губы, как она отворачивается, чтобы не разрыдаться прямо там, у стойки.

Она садится на край стула. Будто готова вскочить в любую секунду.

И вот тогда я слышу это. Тихий, сдавленный всхлип.

Я подхожу к ней сразу. Сажусь рядом, обнимаю, прижимаю к себе. Она утыкается лбом мне в грудь, и я чувствую, как дрожит ее тело. Так плачут, когда уже нет сил.

— Тш-ш, — шепчу я и глажу ее по спине. — Я здесь. Ты не одна. Слышишь?

Она кивает, но всхлипы не прекращаются.

— Они… — выдыхает она. — Почему они не могут просто сказать?..

Я закрываю глаза на секунду.

— Потому что не имеют права, — отвечаю тихо. — И потому что врач сейчас выйдет. И он скажет все. Все будет хорошо.

Я не знаю, будет ли это «хорошо». Но мне нужно, чтобы она за что-то держалась.

Внутри меня поднимается настоящий страх. Не абстрактный. Не киношный. Живой. Я представляю Кирилла на больничной койке. Трубки. Аппараты. Закрытые глаза. Представляю слишком ясно.

Я пытаюсь стереть с головы эти картинки.

Я сильный. Я должен быть сильным.

Проходит минута. Может, две. Может, вечность. Время здесь идет по-другому.

И вдруг я слышу шаги.

Поднимаю голову первым.

Врач. Спокойный. Собранный. Внимательный, но без лишних эмоций. Он смотрит прямо на нас.

— Вы уже здесь, — говорит он. Не вопрос. Констатация. — Тогда пройдемте.

У меня внутри все сжимается.

Мия резко поднимается. Я чувствую, как она крепко, почти до боли, сжимает мою руку. Пальцы холодные, напряженные.

Я сжимаю в ответ.

Я здесь. Я не отпущу.

Мы идем за врачом по коридору. Он идет чуть впереди, не оборачиваясь. Мия рядом со мной. Я чувствую, как она нервно дышит.

Я готов наорать на всех за тишину, за ожидание. И в то же время заставляю себя идти ровно, спокойно, не показываю ни страха, ни ярости. Потому что Мие сейчас хуже.

Мия держит меня за руку так, будто боится, что если отпустит, все окончательно рассыплется. Она идет, глядя прямо перед собой, почти не моргая.

Врач останавливается у двери.

Обычная дверь. Ничего особенного. Белая. С номером.

Становится еще страшнее. Потому что за этой дверью — ответ на все.

Врач берется за ручку, открывает дверь. Я