Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур

— Тогда давай, милая. Не прячь любовь. Она не прощает трусости.

Я встала. В руках всё ещё дрожал конверт, я прижала его к груди, как броню. Сердце колотилось так сильно, что казалось — бабушка его слышит. Я накинула пальто, вышла на крыльцо.

И замерла.

Он стоял у ворот.

Просто стоял — высокий, сильный, весь в этом своём спокойствии, которое скрывало шторм. Ветер трепал его волосы, а глаза… эти глаза впились в меня, будто боялись отпустить.

Я не помню, как сделала первый шаг. Потом второй. Я шла и не отрывала взгляда. Слёзы потекли снова, по щекам, по губам. Сердце разрывалось на части: от боли, от радости, от того, что он здесь, живой, настоящий.

Я подошла почти вплотную. Рука дрожала, но я размахнулась и ударила его. Громко, звонко. Так, как будто этим ударом я хотела выместить все бессонные ночи, все крики в подушку, все молитвы и отчаяние.

— Это… — я захлебнулась слезами, но продолжила, с надрывом. — Это за то, что оставил меня. За то, что был там, в своём мире, а я здесь умирала без тебя. Как и ты без меня, — голос сорвался в хрип. — Мы оба умирали.

Он не отшатнулся. Не перехватил руку. Только смотрел. А потом резко притянул меня к себе, обнял так, будто боялся. Прижал лоб к моему, и я почувствовала его дыхание, горячее, сбивчивое.

— Ты мой мир, — сказал он низко, почти шёпотом, но так, что каждая буква прожигала. — Без тебя нет смысла. Нет дыхания. Нет жизни.

Я всхлипнула, положила ладони ему на грудь. Сердце моего мужчины билось в бешеном ритме.

— Тогда хватит страданий… — выдохнула я. — Хватит мучить меня, себя, нас. Хватит, Кемаль.

Я подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза сквозь слёзы.

— Целуй уже. Я скучала так сильно… что с ума сойти можно.

Он не стал тянуть ни секунды. Его губы накрыли мои жадно, отчаянно, как умирающий хватается за воздух. Поцелуй был горьким от наших потерь, солёным от моих слёз и сладким от того, что мы снова вместе. В нём было всё: боль, тоска, ненависть к разлуке, и такая любовь, что тело дрожало.

Я цеплялась за него, пальцы сжимали его рубашку, будто если отпущу — снова потеряю. А он держал меня так, будто клялся никогда больше не отпустить.

И в тот момент всё вокруг исчезло. Не было домов, не было улицы, не было даже бабушки, которая, наверное, смотрела из окна.

Были только мы. Двое, слишком долго рвавшие себя и друг друга на куски, чтобы теперь собирать всё заново.

— Я люблю тебя, — прошептала я прямо в его губы, впервые признавшись вслух, не боясь, не пряча. — Всегда любила.

Он сжал меня сильнее и ответил, не отрываясь от моего рта:

— Знаю. И никогда не отпущу.

И я поверила.

На этот раз — до конца.

Мы вошли в дом. Сердце до сих пор било тревогу.

Бабушка стояла у окна. Конечно, она всё видела. Когда мы переступили порог, она не удивилась, не ахнула, не засыпала нас вопросами. Только улыбнулась, тихо и устало, как улыбаются те, кто знает цену настоящему счастью.

Кемаль остановился, будто вдруг почувствовал себя мальчишкой перед строгим учителем. Я впервые видела его таким. Обычно он был каменной стеной, уверенностью и властью. Но рядом с бабулей — другой. Настоящий.

Она подошла к нему. Её маленькая рука легла ему на плечо, и Кемаль опустил голову, будто принимая её благословение.

— Ты многое пережил, сынок, — сказала она твёрдо. — Тебя предали те, кому ты доверял. Ты ошибался, делал больно. Но у Бога, у твоего Аллаха на всё свой план. Ты выстоял и пришёл сюда. Домой. И знай, запомни раз и на всю жизнь: в доме с женщиной, которую ты любишь, не место гордости и власти. Здесь место только для сердца.

Кемаль закрыл глаза, вдохнул глубоко, и я видела, как эти слова пробили его крепкую броню. Он кивнул. Просто кивнул — как солдат принимает приказ, но в этом кивке было больше — благодарность, уважение, покорность.

Бабушка мягко обняла его, прижала к себе, несмотря на то, что он был в два раза выше и шире её.

— Добро пожаловать домой, Кемаль, — сказала она тихо, но так, что у меня защемило сердце.

А потом повернулась ко мне. Взгляд её стал строгим, пронзительным.

— А ты, моя родная… — бабушка взяла мою ладонь и вложила в его. — Перестань убегать от счастья. Страдания не делают тебя сильнее, они делают тебя одинокой. Сильной тебя делает любовь. И рядом с этим мужчиной ты либо найдёшь покой, либо навсегда потеряешь себя. Другого пути нет.

Я не смогла ответить. Только сжала его руку сильнее, и мы оба поняли — бабушка права. До боли, до истины.

* * *

Мы сидели втроём за большим деревянным столом. Сегодня — всё казалось другим. Воздух был наполнен чем-то новым.

Кемаль сидел напротив меня, его взгляд то и дело ловил мой. Я пыталась отводить глаза, но сердце предательски билось, каждый раз выдавая то, что я так упорно прятала.

Бабушка принесла чай, поставила на стол тарелку с пирогом, села между нами. И посмотрела — сначала на него, потом на меня.

— Знаете, дети, — начала она, поправив платок, — семья — это не о том, чтобы всегда было легко и красиво. Это не про богатство, не про дома и машины. Семья — это про то, что когда одному из вас плохо, другой садится рядом и не уходит, пока боль не стихнет. Даже если не может её убрать.

Я почувствовала, как в горле встал ком. Кемаль опустил глаза в чашку, словно боялся встретиться с её взглядом.

— У меня была любовь, — продолжила бабушка. — Не сказка, не кино. Мы ругались, спорили, но всегда знали: уйти — значит потерять всё. Я хоронила мужа рано… и знаю цену каждому дню, который был рядом с ним.

Она посмотрела на меня.

— Марьяна, ты сильная. Ты доказала это. Но сила женщины не только в том, чтобы терпеть и выживать. Настоящая сила — в умении доверять. Даже когда страшно.

Потом её взгляд упал на Кемаля.

— А ты, привык, что мир принадлежит тебе. Но сердце женщины нельзя купить ни властью, ни домами, ни обещаниями. Её сердце можно только заслужить. И если жизнь дарит тебе второй шанс — держи его крепко. Не отпускай.

Кемаль поднял глаза. В его взгляде было столько благодарности, что я сама