Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур

— Ваши дети скоро придут в этот мир, — сказала бабушка мягко, наливая нам чай. — И пусть они увидят мать и отца рядом. Это будет лучшим началом их жизни.

Я не выдержала — сжала пальцами край скатерти, чтобы не расплакаться. А потом… почувствовала его руку на своей. Осторожно, не властно. Просто тепло. Как будто он боялся, что я отдерну ладонь. Но я не отдернула.

Мы сидели так — втроём, с чаем и пирогом, с тихим светом лампы. И я ощутила… дом. Настоящий.

Вечер опустился тихо, как будто весь мир хотел дать нам передышку.

Я пошла в свою комнату, дать себе пару минут, потому что сердце не выдерживало больше этих взглядов, этих полутонов, от которых внутри то сжималось до боли, то разливалось теплом.

Когда вышла обратно, увидела Кемаля на крыльце. Высокая фигура, силуэт, освещённый тусклой лампой над дверью. Ветер трепал ворот его пальто, а он стоял неподвижно, будто думал о чём-то.

Бабушка вышла следом. В руках у неё был тёплый плед. Она подошла и протянула его Кемалю.

— Накинь. Ты хоть и большой мужчина, а всё же живой, не железный.

Он взял плед, но не накинул. Сжал в руках, словно что-то бесценное, и опустил голову. Я остановилась в гостиной не желая портить им разговор.

— Я… я не знаю, как быть, — сказал он вдруг, и в его голосе не было той стальной твёрдости, к которой я привыкла. — Я могу строить дома, управлять людьми, закрывать сделки на миллионы. Но вот с ней… — он замолчал, едва заметно качнув головой. — С ней я ничего не умею. Всё ломаю. Всегда делаю больно.

Бабушка посмотрела на него очень пристально.

— Ты умеешь больше, чем думаешь, — тихо сказала она. — Ты умеешь любить. Только привык, что любовь — это завоевание. А у женщин сердце не берут в плен. Его открывают.

Он вскинул взгляд, будто её слова ударили точно в цель.

— Она сказала тогда, что не вернётся в мой мир.

— Правильно сказала, — кивнула бабушка. — Потому что твой мир был для неё чужим. Если хочешь быть с ней — построй новый. Тут. С ней. Рядом.

Кемаль сжал плед сильнее, будто держался за последнюю надежду.

— Я боюсь, что потерял её нежность и доверие ко мне навсегда.

— А я боюсь, что ты этого ещё не понял, — мягко улыбнулась бабушка. — Потерять можно только то, что было чужим. А если она твоя — то даже когда отвернётся, всё равно останется твоей.

Она подошла ближе и, к моему удивлению, обняла его. По-матерински.

— Теперь всё зависит только от тебя.

Глава 13

Кемаль

Прошла неделя, и я каждый день просыпаюсь с одной и той же мыслью: благодарю Аллаха за то, что дал мне шанс вернуться к моей женщине.

Я не знаю, чем я заслужил это. Возможно, моими ночами, когда я на коленях молил о её жизни. Возможно, моим адом, через который я прошёл, когда сам себя рвал за ошибки. Или, может быть, это просто милость Всевышнего — испытание, которое наконец повернулось светом.

Я сменил страну. Оставил свой дом, друзей, привычный мир. Потерял миллионы в бизнесе — да, много. Потерял лицемерные улыбки, привычные хлопки по плечу, тех, кого я когда-то называл братьями. Но когда стало трудно, когда я стоял на грани, когда против меня поднялись родные и чужие, эти «друзья» отвернулись. Они не встали рядом. Они отвернулись. Значит, они никогда не были друзьями.

И знаете… я не жалею.

Я бы отдал больше. Всё. Всё, что у меня было и есть. Потому что главное — она рядом. Моя девочка. Моя Марьяна.

Она пустила меня в свою жизнь, не оттолкнула. Да, она не сказала «я простила». Она не бросилась мне на шею, как в дешёвых историях о прощении. Она по-прежнему держит стены, пусть уже не такие высокие и прочные. Но она позволила мне быть рядом. И этого достаточно, чтобы каждый день учиться жить заново.

Сейчас я смотрю на неё из окна. Она в саду. Наш сад. Кормит маленького щенка. Подобрали его несколько дней назад, когда ехали по дороге. Его выкинули. Крохотный, грязный, худой такой, что каждая косточка прощупывалась. Марьяна тогда расплакалась прямо в машине. Я остановил и вышел. Она прижала щенка к груди, как ребёнка. «Мы не можем его оставить», — сказала. И я понял: конечно, не можем. Этот комок шерсти теперь живёт с нами. И я вижу, как она кормит его молоком, гладит за ушком, говорит с ним. Такая нежность… такая чистота в её глазах.

И я думаю: если бы в мире было больше таких женщин, он был бы раем.

Бабушка её уехала вчера. Сказала: «Хочу проведать бабку Олю и её старого деда. Они скучают».

И добавила, глядя на нас: «А вам, Марюсе и тебе, нужно побыть вдвоём. Я вернусь, не сомневайтесь. Но дом не должен быть переполнен моими советами, молодым надо своё строить».

Я не удержался и улыбнулся. Мировая у Марьяны бабка. Настоящая русская женщина. Такая, что и в огонь, и в воду. Я таких не встречал. Она никогда не принимала меня. Смотрела как на чужого, опасного, недостойного. Я видел это в её глазах. Но сейчас, кажется, что-то изменилось. Она смягчилась.

И я думаю: может быть, она увидела мои поступки. Может быть, поняла, что я действительно люблю её внучку, что ради Марьяны я горы сверну, весь мир на колени поставлю. И это не пустые слова.

Марьяна сидит на скамейке, щенок уже у неё на коленях. Смеётся тихо, словно боится спугнуть этот момент. Ветер играет её волосами. Она гладит его и что-то шепчет.

И я ловлю себя на том, что хочу запомнить это навсегда. Каждое движение её рук. Каждый изгиб её губ, когда она улыбается. Каждый взгляд.

Иногда она всё ещё закрывается. Иногда ночью я вижу, как она тихо смахивает слёзы. Думает, что я сплю. Но я не сплю. Лежу и слушаю её дыхание. И молю, чтобы боль ушла из её сердца. Чтобы она снова могла улыбаться, как раньше. Чтобы этот дом, этот сад, эта жизнь стали для неё защитой.

Я знаю: моя вина огромна. И я не жду мгновенного прощения. Но я готов идти за ней, хоть по шагу в день. Главное — идти. Главное — быть рядом.

Я часто думаю о том, что было. О том, что меня предали самые