Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки - Лена Харт

Хмыкаю. Конечно. Крепость, а не наряд.

— Повернись.

Послушно поворачивается спиной. Я смотрю на тонкую цепочку из крошечных, обтянутых шёлком пуговиц, которая тянется от шеи до самой поясницы.

— Так, — деловито говорю, потирая руки. Я управляю сотнями сотрудников и проворачиваю многомиллионные сделки. Неужели я не справлюсь с каким-то нарядом?

Три минуты спустя я понимаю, что ошибался. Жестоко ошибался.

Эти застёжки не просто маленькие. Они микроскопические. Жемчужные блохи, проклятые садистом-ювелиром, который явно ненавидел всё мужское население планеты. А петельки для них, кажется, сделаны из паутины. Мои пальцы, привыкшие к боксёрской перчатке и тяжёлому рулю, кажутся на их фоне неуклюжими сардельками.

— Да что это за издевательство! — рычу, в десятый раз безуспешно пытаясь подцепить очередную жемчужную горошину. — Кто это придумал? Маркиз де Сад?

— Дизайнер, — доносится до меня тихий, сдавленный смешок. — Просто будь осторожнее, не порви. Оно, кажется, стоит как чугунный мост.

— Я не собираюсь рвать вещь, которая стоит как чугунный мост! — возмущаюсь. — Я её одолею честным путём.

— Мурад, — в её голосе проскальзывают опасные нотки веселья. — Ты уверен, что тебе не нужна помощь? Может, вызвать специалиста? Ювелира? Или сапёра?

— Очень смешно.

— Просто странно, — продолжает она невинным тоном. — Открытие нового ресторана ты проворачиваешь мгновенно. А тут уже десять минут воюешь.

— Семь, — огрызаюсь. — И ресторан не пытается меня соблазнить каждым вздохом.

Она замирает. Я тоже. Чёрт. Вырвалось само.

— То есть... наряд пытается? — её голос дрожит от смеха.

— Стой смирно.

Я злюсь. На дизайнера-садиста, на эти дурацкие застёжки, на собственную неуклюжесть. Но больше всего я злюсь на то, что мои руки дрожат... не от злости.

Потому что каждый раз, когда мои пальцы случайно касаются её кожи, по телу пробегает разряд. Её кожа тёплая, гладкая и пахнет ванилью. Я вижу, как на её шее от моих прикосновений поднимаются крошечные мурашки, и у меня сбивается ритм сердца.

Вспоминаю всех тех женщин, чьи наряды я расстёгивал раньше. Молнии, которые скользили вниз легко и механически. Как это было просто. Бездумно и пусто. Я даже не запомнил их лиц, чёрт возьми. Просто череда одинаковых силуэтов в дорогих тряпках.

А сейчас... Сейчас каждое прикосновение к Марьям ощущается как событие, открытие, преступление и благословение одновременно.

— Может, ножницы? — предлагает она с ноткой отчаяния в голосе. — У меня в сумочке есть маникюрные.

— Никаких ножниц! — отвечаю слишком резко. — Я сказал, что справлюсь.

Отступаю на шаг. Выдыхаю. Встряхиваю руками, как боксёр перед выходом на ринг. Марьям оборачивается и смотрит на меня с удивлением.

— Ты в порядке?

— Отлично, — бурчу. — Просто взял тайм-аут. Тактическое отступление.

— Это свадебный наряд, а не вражеская армия.

— Вражеская армия была бы проще.

Она фыркает. Я снова подхожу к ней, на этот раз с новым рвением. Сосредотачиваюсь. Дышу. Перестаю думать о том, как близко она стоит, как пахнут её волосы, как хочется зарыться в них лицом и забыть обо всём на свете.

Двадцать пятая застёжка. Мои костяшки задевают её позвоночник, и она вздрагивает.

— Извини.

— Ничего, — шепчет. — Продолжай.

Тридцать седьмая. Ткань начинает понемногу сползать, открывая верх её спины. Лунный свет из окна ложится на её кожу серебряными бликами.

Сорок вторая. И тут я вижу её... маленькую родинку у неё на лопатке. Тёмную точку на светлой коже, похожую на каплю шоколада на сливках.

Замираю. Этой родинки я раньше не видел. За три года работы, за все эти деловые встречи, совещания, поездки, я ни разу не видел её спину. И теперь понимаю: хочу целовать эту родинку до конца своих дней. Хочу знать каждый миллиметр её кожи. Каждую родинку, каждый шрам, каждую тайну, которую она прячет под строгими блузками.

Сглатываю. В комнате становится невыносимо жарко.

— Всё? — спрашивает шёпотом.

— Почти, — хриплю. — Тут ещё какой-то крючок. Дьявольское изобретение.

Нащупываю крошечный металлический крючок на уровне её талии. Чтобы его расстегнуть, мне приходится наклониться и прижаться к ней ещё ближе. Теперь я вдыхаю её запах полной грудью. Голова кружится.

Замок щёлкает. И наряд, лишившись последней опоры, медленно, с шёлковым шелестом, сползает вниз, обнажая её спину, плечи, изгиб талии. Он собирается у её ног белым облаком.

Она остаётся стоять в тонкой комбинации телесного цвета, которая не скрывает практически ничего.

Замираю, боясь пошевелиться.

Марьям медленно поворачивается ко мне, её лицо пылает румянцем, глаза блестят, а полуоткрытые, припухшие губы словно притягивают взгляд. В её усталом и смущённом взгляде проскальзывает нечто большее, от чего внутри меня всё переворачивается.

Я не могу отвести взгляд от её плеч, от изящной линии ключиц, от груди, которая с каждым глубоким вдохом приподнимается соблазнительно и естественно. Весь мой выученный годами самоконтроль и железная выдержка мгновенно рушатся, словно карточный домик.

Делаю шаг. Потом ещё один. Она не отступает. Только смотрит, ждёт.

Протягиваю руку и убираю с её лица выбившуюся прядь волос. Мои пальцы задерживаются на её щеке чуть дольше необходимого. Кожа под ними горит.

— Марьям... — не знаю, что собирался сказать дальше. Да и неважно.

Наклоняюсь и целую её. Так, как целует мужчина, который слишком долго ждал, слишком долго боролся с собой и наконец проиграл эту битву. С наслаждением.

Мои губы находят её, и она отвечает сразу, без малейшего колебания. Её руки обвивают мою шею, пальцы зарываются в волосы на затылке. Подхватываю её на руки, и она обвивает меня ногами, прижимаясь всем телом.

Марьям что-то шепчет мне в губы. Моё имя. Снова и снова. И от этого я окончательно теряю голову.

Не помню, как мы оказываемся в моей спальне. Дверь остаётся открытой. Лунный свет, пробивающийся через огромное окно, заливает комнату серебром.

Опускаю её на кровать, нависая сверху, опираясь на руки, чтобы не раздавить. Смотрю в её расширенные глаза с потемневшими зрачками.

— Это тоже часть сделки? — спрашиваю хрипло.

Она медленно качает головой, взгляд её сосредоточен и завораживающе глубок. Её палец мягко скользит по моей нижней губе, оставляя за собой ощущение тепла и сладкого напряжения.

— Нет, — шепчет. — Это нарушение всех пунктов контракта. И я готова заплатить штраф.

В этот момент, глядя на неё, я понимаю, что это не игра. Не спектакль. Это самое настоящее, что когда-либо случалось в моей жизни. И мне плевать на Тимура, на суд, на весь мир.

Сейчас есть только она. Моя жена.

Глава 29

МАРЬЯМ

Первый утренний луч пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы и нахально щекочет мне веки. Не открывая глаз, пытаюсь перевернуться на другой бок и зарыться поглубже в одеяло, но что-то