Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки - Лена Харт

Приоткрываю губы и подаюсь ближе, чувствуя, как внутри что-то окончательно ломается и уступает место чему-то новому, пугающе настоящему. Его дыхание смешивается с моим, и в груди разливается жар, растекается по венам медленной, сладкой волной.

Ладони Мурада крепче обхватывают мою талию, пальцы впиваются в ткань платья, словно он боится, что я исчезну, растворюсь, если отпустит хотя бы на мгновение. Мои руки сами находят лацканы его пиджака, сжимают дорогую ткань в кулаках, цепляются за него, как за якорь в буре, и я чувствую под пальцами жар его тела, бешеный стук его сердца, который отзывается эхом в моей груди.

Букет пионов оказывается зажатым между нами, и их лепестки слегка мнутся, выпуская в воздух густую, пьянящую сладость. Этот аромат переплетается с его запахом — терпким, древесным, с едва уловимой горчинкой кофе, — и от этого коктейля кружится голова. Внутри меня всё дрожит мелкой дрожью, словно я стою в шаге от края пропасти, заглядываю в бездну и понимаю: этот шаг неизбежен. И он кажется единственным правильным решением в моей жизни.

Громкое и демонстративное покашливание Зинаиды Львовны заставляет нас оторваться друг от друга. Щёки пылают. Губы саднят. Мурад смотрит на меня потемневшим, затуманенным взглядом и криво ухмыляется.

— Кажется, мы увлеклись, жена.

Слово "жена" мягко растекается по моему телу тёплой волной, оставляя за собой ощущение чего-то нового, непривычного, но странно правильного. Я жена. Его жена. Теперь это записано официально, закреплено печатью, и от этого осознания внутри всё переворачивается.

Да, всё начиналось фиктивно, но мне кажется, что это уже не важно... И я сделаю всё от меня зависящее, чтобы этот год никогда не заканчивался.

Позади раздаются громкие аплодисменты, перемежающиеся свистом. Братья Мурада весело подначивают друг друга, Патимат одновременно смеётся и утирает слёзы, а дети прыгают на месте, переполненные радостью.

— Поздравляю, — сухо говорит Зинаида Львовна, протягивая нам свидетельство о браке. — Следующая пара через пятнадцать минут, прошу освободить зал.

Но настоящее безумие начинается в флагманском ресторане Мурада «Горы Кавказа»...

Глава 27

МАРЬЯМ

Ресторан преобразился. Белые скатерти, хрустальные бокалы, цветочные композиции на каждом столе. Сотни свечей превращают зал в мерцающее море света. Живой оркестр играет традиционные мелодии в современной аранжировке.

Нас встречает оглушительная музыка, сотни гостей, вспышки фотокамер и крики «Горько!». Мы едва успеваем войти, как нас окружают со всех сторон.

— Горько! Горько! — скандирует толпа.

Мурад наклоняется и целует меня, коротко, но крепко. Гости считают: «Раз! Два! Три!..»

— Мало! — кричит кто-то из дядей. — Ещё!

Следующий поцелуй длится дольше. И ещё дольше. К тому моменту, когда мы добираемся до стола, мои губы горят, а щёки пылают.

Весь вечер проходит в калейдоскопе поздравлений, тостов и поцелуев под громогласные аплодисменты. Я улыбаюсь, благодарю, ощущая себя актрисой в главной роли спектакля, сценарий которого мне выдали пять минут назад.

К нашему столу подходит пожилой мужчина с роскошными седыми усами, похожими на два пушистых облака, приземлившихся на его лицо. Дядя Мурада. Ахмед. Он обнимает племянника, хлопает по плечу с такой силой, что Мурад покачивается, потом наклоняется к нему и громким шёпотом, который слышен в радиусе трёх метров, произносит:

— Мурад, сынок, главное помни: первая брачная ночь это как первый бой. Уверенность, техника и... выносливость!

Я давлюсь соком. Персиковым, между прочим. Очень неудобно давиться персиковым соком в белом платье.

Мурад застывает. Его лицо принимает выражение человека, который очень хочет провалиться сквозь землю, но земля не сотрудничает.

— Дядя Ахмед, может, не при жене... — шипит он сквозь зубы.

— При жене тем более! — не унимается Ахмед, поворачиваясь ко мне. Его глаза хитро блестят. — Девочка, ты не стесняйся, говори ему, чего хочешь! Мужчины без инструкций как танки без навигации едут, но не туда!

Я закрываю лицо руками. Мурад выглядит так, словно готов совершить родственное убийство прямо на собственной свадьбе.

— Спасибо, дядя. Мы... разберёмся, — цедит он.

Ахмед подмигивает мне и уходит, напевая жизнерадостную песню про молодость и любовь.

Мурад поворачивается ко мне, и его щёки слегка розовеют под смуглой кожей. Так непривычно это видеть, что я на секунду забываю про неловкость.

— Прости. Он всегда такой. Сколько его помню.

— Навигация для танка, — повторяю я и фыркаю. — Запомню. Пригодится.

Он смеётся, и напряжение мгновенно рассеивается, а его низкий глубокий смех отзывается где-то под рёбрами приятной дрожью.

— Только не при нём, — предупреждает он. — Иначе он будет цитировать эту фразу на каждом семейном сборе до конца наших дней.

— Наших дней? — эхом повторяю.

Он осекается. Понимает, что сказал. Открывает рот, чтобы поправиться.

— Мама, папа! — к нам подбегает Амина, таща за руку Артура, и момент испаряется.

У Амины на лице шоколад. Много шоколада. Откуда на свадьбе столько шоколада? А у Артура серьёзное выражение маленького взрослого, который несёт важную миссию.

— Смотрите, что мы нашли! — кричит Амина.

Она протягивает мне... плюшевого единорога размером с неё саму. Розового с блестящим рогом и крыльями. Зачем единорогу крылья?

— Его дядя Магомед выиграл в лотерее! Он сказал, что это для нашей семьи!

Артур подтверждает.

— Мы решили, что он будет жить у нас в большой комнате, чтобы охранять.

Мурад смотрит на гигантскую мягкую игрушку, потом на меня. Я смотрю на него. Мы оба пытаемся сохранить серьёзные лица. Не получается. Мы взрываемся смехом одновременно.

— Конечно, — говорю, вытирая слёзы. — Пусть живёт. Каждой семье нужен свой единорог-охранник с крыльями.

— И блёстками, — добавляет Мурад.

— Обязательно с блёстками.

Дети радостно убегают, таща за собой игрушку. Единорог печально волочится по полу, оставляя за собой след из блёсток.

— Мы никогда не отмоем эти блёстки, — замечаю я.

— Никогда, — соглашается Мурад. — Они будут находиться в доме следующие пятьдесят лет.

Пятьдесят лет. Опять он говорит о будущем. О нашем общем будущем. Как будто это само собой разумеющееся.

Мурад держится рядом весь вечер, не отпуская моей руки. Его ладонь на моей пояснице становится тёплым, надёжным якорем в этом море лиц и шума. Он постоянно наклоняется ко мне, шепчет на ухо, комментируя очередного колоритного дядюшку, и от его горячего дыхания по рукам бегут мурашки.

— Видишь того в красной рубашке? Это троюродный брат из Махачкалы. Он убеждён, что умеет петь. Не верь ему. Когда он берёт микрофон, беги.

— А та женщина в зелёном?

— Тётя Фатима. У неё украли фирменный рецепт долмы. Она до сих пор не простила тётю Зарему. Смотри, они сидят по разным