Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки - Лена Харт

Приоткрываю один глаз.

Рука Мурада лежит у меня на талии с властностью хозяина. Сам хозяин спит, раскинувшись на две трети кровати, и дышит мне в макушку. Его кожа излучает жар, словно я сплю рядом с печкой. Запах его геля для душа смешивается с чем-то более первобытным, мускусным. От этого аромата внутри всё сжимается сладкой истомой.

Поворачиваюсь к нему лицом очень медленно, боясь разбудить. Хочу запомнить этот момент. Запомнить, как он выглядит беззащитным, когда его броня из цинизма и дорогих костюмов валяется где-то на полу вместе с его брюками.

Тёмные ресницы отбрасывают тени на скулы. Губы, которые вчера ночью творили со мной совершенно противозаконные вещи, сейчас расслаблены. На подбородке пробивается щетина. Рука тянется сама собой, пальцы скользят по его щеке. Жёсткие волоски покалывают подушечки. Мурад что-то бормочет во сне и прижимается щекой к моей ладони.

Господи. Этот мужчина превратил меня в размазню.

Всё моё тело гудит приятной усталостью. Каждый мускул отзывается сладкой болью, напоминая о ночи без сна, когда мы нарушили все возможные пункты нашего дурацкого контракта с таким оглушительным треском, что, кажется, об этом узнали даже в соседней галактике.

Смотрю на его спящее лицо и думаю: что теперь? Мы перешли черту. Сожгли мосты, взорвали корабли и станцевали на пепелище. Наш фиктивный брак этой ночью превратился в нечто пугающе настоящее. И это «настоящее» пугает меня до дрожи в коленках. Потому что теперь на кону не просто опека над детьми. На кону моё сердце, которое я так долго и безуспешно пыталась от него защитить.

Мурад шевелится во сне, что-то бормочет и притягивает меня ближе, зарываясь носом в мои волосы. Его рука скользит с талии ниже, на бедро, и собственнически сжимает. Даже во сне он контрол-фрик.

Мой внутренний голос, который последние дни истошно вопил «ОПАСНОСТЬ! БЕГИ!», сейчас молчит. Кажется, он тоже сдался. Просто сидит где-то в уголке моего сознания, пьёт чай и с интересом наблюдает за представлением. «Ну, посмотрим, что из этого выйдет».

И я тоже хочу посмотреть.

Мурад открывает глаза. Секунду смотрит на меня сонным, затуманенным взглядом, а потом его губы медленно растягиваются в ленивую, самодовольную улыбку. Ту самую, от которой у меня раньше дёргался глаз, а теперь предательски подгибаются коленки.

— Доброе утро, жена, — хрипотца после сна превращает его голос в бархат, которым хочется обернуться.

— Доброе, — выдыхаю.

Густой румянец обжигает щеки от осознания реальности нашего первого совместного утра, которое неожиданно оказывается немного неловким, до дрожи нежным и согревающим каждую клеточку тела.

Он тянется ко мне и целует нежно, лениво, по-домашнему, совсем не так, как вчера ночью, а словно мы делаем это каждое утро последние десять лет. Его губы мягкие, но настойчивые, а рука в моих волосах сжимается, притягивая меня ближе, и я таю под этим знакомым прикосновением.

— Как спалось? — спрашивает, отрываясь от меня и перебирая пальцами прядь моих волос.

— Мне кажется, я вообще не спала.

— Хорошо, — он снова улыбается, и в его взгляде пляшут озорные искорки. — Значит, я всё делал правильно.

Фыркаю и легонько толкаю его в плечо, чувствуя под пальцами упругие мышцы и горячую кожу.

— Наглец.

— Твой наглец, — он приподнимается на локте и нависает надо мной, отбрасывая тень своим телом. Волосы растрепались, карие глаза стали глубокими и тёмными, словно омут, в котором я готова с головой потеряться.

— Так что насчёт штрафа, Марьям Андреевна? — его тон становится серьёзнее. — Вы вчера упоминали, что готовы его заплатить. Условия оплаты мы уже можем считать согласованными?

— Думаю, можно открыть кредитную линию, — отвечаю, подыгрывая ему. — Бессрочную.

— Мне нравится твой деловой подход, — он снова наклоняется, чтобы поцеловать меня, но в этот момент из коридора доносится топот маленьких ножек и громкий, требовательный голос Патимат.

— Подъём, сони! Хачапури стынут!

Мы оба вздрагиваем, как два нашкодивших подростка. Мурад со стоном падает обратно на подушку.

— Кажется, наша кредитная линия временно заморожена, — бормочет он. — Из-за внешних экономических санкций в лице моей мамы.

Смеюсь легко и счастливо, без тени привычной тревоги. Господи, когда я в последний раз так смеялась?

Мурад привычно надевает серые спортивные штаны и футболку и подаёт мне свой халат, ведь моего гардероба в его комнате нет. В зеркале отражается самая обычная семейная пара в ленивое утро, и эта неожиданная идиллия отзывается внутри густым и сладким теплом. Едва сдерживаю желание довольно замурлыкать. Но всё же забегаю в свою комнату, чтобы надеть джинсы и футболку, пока Мурат ждёт меня подпирая косяк.

На кухне нас встречает Патимат во всеоружии. На столе возвышается гора румяных хачапури, тарелка с сыром, зелень, свежие овощи. Дети сидят за столом и уплетают за обе щеки.

— О, проснулись, голубки, — она окидывает нас строгим, но довольным взглядом. — Садитесь, ешьте. Детей я уже накормила. Артур, не чавкай. Амина, не корми единорога сыром, у него будет несварение.

Мы занимаем свои места за столом. Мурад неторопливо наполняет мою чашку кофе, а я привычным жестом распределяю подтаявшее масло по горячему боку его хачапури. Давно заученный утренний ритуал, не требующий слов. Артур провожает каждое наше действие своим слишком серьёзным взглядом, зато Амина просто довольно щурится, и на её щеке мгновенно расцветает знакомая ямочка.

Смотрю на них и понимаю, что мой дом не в стенах роскошного пентхауса или огромного коттеджа, а в этих людях, которые стали моей семьёй.

И в этот самый момент, когда уровень счастья в моей крови достигает критической отметки, раздаётся звонок.

Телефон Мурада вибрирует на столешнице, словно пытается взлететь в космос. Он хмурится и бросает взгляд на экран, после чего его лицо мгновенно преображается: вся расслабленность тает, как мороженое под летним солнцем, уступая место маске генерального директора.

— Да, Анна, — он встаёт и отходит к окну. — Говори.

Не слышу, что говорит Анна Сергеевна, но спина Мурада превращается в каменную стену.

— Что значит «ускоренное рассмотрение»? — он говорит тихо, но каждое слово отливает сталью. — Пусть он себе засунет... Понял. Когда?

Он замолкает, слушая ответ, потом медленно поворачивается ко мне. Когда наши взгляды встречаются, я вижу в его глазах холодную, яростную бурю.

— Я понял. Действуй, — Мурад отключает звонок и кладёт телефон на стол с преувеличенной аккуратностью.

Моё сердце срывается в галоп. В этом напускном спокойствии скрывается что-то пугающее.

— Что случилось? — спрашивает Патимат, вытирая руки о фартук.

— Тимур подал ходатайство о немедленном изъятии детей до суда. Судья, видимо, купленный. Дал разрешение. Приставы уже выехали.

Слова Мурада доносятся откуда-то издалека, словно через вату. Изъятие