Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки - Лена Харт

Дверь в комнату открывается шире, и на пороге появляется Мурад.

Он одет в идеально скроенный чёрный костюм, который сидит на нём как вторая кожа. Белоснежная рубашка, расстёгнутая на одну пуговицу, оттеняет смуглую кожу и открывает ложбинку между ключицами. Волосы уложены волосок к волоску, но одна непослушная прядь всё равно падает на лоб, придавая ему немного мальчишеский, дерзкий вид. На лацкане пиджака белоснежный цветок, и он держит в руках небольшой букет из белых пионов, моих любимых.

Откуда он знает, что пионы мои любимые? Я никогда не говорила.

Делает шаг в комнату, его взгляд скользит по мне, и он останавливается. Просто стоит, будто врос в паркет.

Его привычная насмешливая полуулыбка исчезает, словно растаявший снег под первыми лучами весеннего солнца. Напряжённая челюсть. Взгляд, тёмный и глубокий, будто ночное небо на юге, медленно скользит по мне, изучая каждый изгиб. От причёски вниз по линии шеи, задерживается на вырезе платья, где мягкий шёлк подчёркивает изгибы груди, затем спускается к талии, и ниже — к бёдрам, которые ткань обнимает, подчёркивая плавные формы. Потом его глаза возвращаются ко мне.

Этот взгляд, лишённый привычной игры или маски, обжигает своей честностью, первобытностью, мужским восхищением, которое я буквально ощущаю кожей.

Выдерживаю этот взгляд, ощущая, как внутри разгорается огонь триумфа. Вызов принят, Хаджиев. И кажется, ты уже начинаешь проигрывать.

— Я... — он прочищает горло, словно голос ему отказал. Пробует снова. — Я в шоке.

За его спиной появляется голова Магомеда.

— Ну что, братец, забыл все комплименты, которые учил? — выдаёт он достаточно громко, чтобы слышала вся комната.

Мурад, не оборачиваясь, показывает ему кулак. Магомед хихикает и исчезает.

Мурад медленно подходит ко мне, не сводя глаз, и протягивает букет. Его пальцы на мгновение касаются моих, и по руке проносится знакомый электрический разряд. Такой сильный, что я удивляюсь, почему не искрят пионы.

— Ты... ошеломляющая, Марьям, — шепчет он так тихо, что это слышу только я. — Я не знаю, как мне пережить этот день рядом с тобой и не сойти с ума.

Комплимент звучит так искренне, так тепло, что в нём нет и следа искусственной приторности или заготовленных слов. Это что-то настоящее, и от этого становится одновременно радостно и страшно.

— Хватит смотреть, сглазишь! — голос Патимат врывается в нашу интимную тишину, как сирена воздушной тревоги. Она хлопает в ладоши, разгоняя магию момента. — Поехали, опаздываем в ЗАГС! Машины ждут! Гранаты так и не привезли, но это уже не моя проблема!

Глава 26

МАРЬЯМ

ЗАГС встречает нас всё тем же запахом казённой мастики и унылыми искусственными цветами. Те же пыльные шторы, тот же скрипучий паркет, тот же портрет какого-то государственного деятеля на стене.

За столом стоит наша старая знакомая, Зинаида Львовна. Увидев нас, она поджимает губы, но в её глазах проскальзывает невольное любопытство. Ещё бы. Десять дней назад мы подавали заявление, изображая влюблённую пару. Теперь мы вернулись, чтобы завершить начатое.

Кортеж родственников заполняет маленький зал ожидания, как армия, берущая крепость. Патимат командует построением. Тётя Зарема ругается с кем-то по телефону про гранаты. Братья Мурада переглядываются и шепчутся. Дети сидят на стульях, болтая ногами.

— Хаджиевы? — устало спрашивает Зинаида Львовна. — Прошу в зал.

Мы входим. Зал для церемоний оформлен стандартно и казённо: красные ленты, искусственные цветы, государственная символика. Романтика на троечку.

Зинаида Львовна откашливается и начинает бубнить заученный текст:

— Уважаемые Мурад Расулович и Марьям Андреевна, сегодня вы вступаете на корабль семьи, который отправляется в плавание по бурным водам жизни. Семья это союз двух сердец, основанный на взаимном доверии, уважении и...

Я стою, вцепившись в букет пионов, и слушаю её вполуха. Корабль семьи. Бурные воды. Кто пишет эти тексты? Очевидно, человек, никогда не плававший на настоящем корабле.

Мурад так близко, что его плечо едва заметно касается моего, и через тонкую ткань платья я ощущаю его тепло, будто оно пробирается прямо под кожу. Когда он берёт мою руку, его ладонь кажется обжигающе горячей, сильной, уверенной, как и он сам. Наши пальцы переплетаются, и этот жест, такой простой на вид, почему-то наполняется для меня большей искренностью и значимостью, чем вся эта пышная церемония вокруг.

—...согласны ли вы, Мурад Расулович, взять в жёны Марьям Андреевну?

Пауза.

— Да, — твёрдо, уверенно, без тени сомнения, словно это одновременно и приказ, и клятва, и тихая молитва.

Он чуть сильнее сжимает мою руку, и я чувствую, как под его кожей быстрыми, неровными ударами отбивается пульс, будто эхо его собственных эмоций перекатывается между нами.

—...согласны ли вы, Марьям Андреевна, взять в мужья Мурада Расуловича?

Сердце заходится в сумасшедшем галопе.

Голова кричит: «Фикция! Сделка! Бизнес-контракт! Ты делаешь это ради детей, ради суда, ради стабильности!»

Но сердце говорит другое. Оно говорит: «Да. Тысячу раз да. Несмотря ни на что. Потому что где-то между его раздражающими ухмылками и редкими моментами уязвимости ты влюбилась в этого невозможного человека».

Смотрю на него, замечая, как он напрягается в ожидании моего ответа. Его тёмные глаза блестят, словно пытаются прочитать каждую тень на моём лице, а лёгкая складка между бровей выдаёт волнение, которое он так старательно скрывает. Он чуть наклоняется вперёд, будто боится упустить это одно моё слово, и в этот момент мне кажется, что его напряжённая решимость способна удержать даже сам воздух между нами.

И я слушаю сердце, плевав на свой здравый рассудок, ныряю в омут с головой.

— Да, — выдыхаю.

Зинаида Львовна делает пометку в документах.

— Объявляю вас мужем и женой, — безэмоционально заключает она. — Можете обменяться кольцами и поцеловать невесту.

Мурад надевает мне на палец простое платиновое кольцо, которое идеально дополняет помолвочное. Внутри меня словно щёлкает тумблер, и всё становится на место.

Мои пальцы дрожат, когда я надеваю Мураду его широкое и массивное кольцо. Оно садится на его палец, как будто всегда там было.

Его руки уверенно ложатся на мою талию, притягивая меня ближе. Поднимаю взгляд, ловя его тёмные глаза, которые будто читают меня насквозь. Расстояние между нашими лицами сокращается до того, что кажется, будто воздух больше не в силах нас разделить.

Он медленно наклоняется, и мир вокруг сужается до этого единственного мгновения — до его лица, приближающегося с невероятной, почти болезненной неторопливостью. Я успеваю заметить, как его ресницы на секунду опускаются, прежде чем его губы накрывают мои.

Поцелуй совсем не такой, каким он был у ювелирного бутика. Там была ярость, собственничество, требование. А сейчас — бережность, от которой перехватывает дыхание сильнее