Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки - Лена Харт

Свекровь внимательно смотрит на моё уставшее отражение в зеркале и начинает мягко гладить меня по спутавшимся волосам. Её движения удивительно нежные и успокаивающие. Так моя мама гладила меня в детстве, когда я болела. Воспоминание отзывается тугой болью где-то под рёбрами.

— Устала, девочка? — тихо спрашивает она.

— Немного, — вздыхаю, опуская глаза на свои руки.

Патимат берёт меня за плечи и заставляет посмотреть ей прямо в глаза через отражение в зеркале. Её взгляд проницательный и острый, от него невозможно ничего скрыть. Эта женщина вырастила четверых сыновей и видела жизнь во всех её проявлениях. Врать ей бесполезно.

— Скажи мне честно, Марьям. Ты моего оболтуса любишь?

Вопрос выбивает весь воздух из лёгких. Пульс подскакивает, и я судорожно сжимаю пальцы на коленях, но врать этой мудрой женщине кажется преступлением.

— Мы... мы очень уважаем друг друга, — начинаю осторожно, тщательно подбирая слова. — Мы заключили договор...

Патимат вдруг звонко смеётся, перебивая моё жалкое бормотание.

— Договор! Вай, какая глупость! Слушай сюда, девочка моя. Я родила и вырастила четверых сыновей. Я знаю кавказских мужчин лучше, чем они знают сами себя, — наклоняется ближе, и её тон становится проникновенным, почти интимным. — Мурад может строить из себя сурового бизнесмена и рассказывать сказки про контракты кому угодно. Но я видела, как он смотрит на тебя.

Нервно сглатываю. Вспоминаю его потемневшие глаза, горячие ладони на моей талии, обжигающий поцелуй посреди улицы, как он шептал мне на ухо «джан» и его голос менялся, когда он произносил моё имя.

— И как же? — едва выдавливаю, и интонация выдаёт волнение с головой.

— Как голодный волк на свежий кусок мяса, — Патимат фыркает, довольная произведённым эффектом. — Мужчины такие мужчины. Они могут прикрываться бумажками и логикой, потому что боятся своих настоящих чувств. Но ни один кавказский мужчина не купит кольцо и не впустит женщину в свой дом, к своим детям, если она для него ничего не значит. Для него это давно не фиктивно, Марьям. Вопрос только в том, когда он в этом признается. А теперь отвечай, только честно. Он тебе нужен?

Смотрю на своё отражение в зеркале. Раскрасневшаяся девушка с ямочкой на щеке, которая три года пряталась за серыми костюмами и таблицами в экселе. Которая привыкла рассчитывать только на себя и не верить в сказки. Построила вокруг сердца стену из цинизма и планов, потому что боялась снова оказаться брошенной, ненужной, недостаточно хорошей.

А потом пришёл он со своими детьми, своим невыносимым высокомерием и неожиданной нежностью, и начал методично разбирать эту стену по кирпичику.

Пора посмотреть правде в глаза.

Я влюбилась в своего босса, в этого невозможного человека, который не умеет готовить завтрак и боится заплетать косички, но готов биться за своих детей как лев.

Голова кричит: «Сделка! Вспомни про кондитерскую! Он разобьёт тебе сердце, как всем остальным!». А сердце шепчет: «Да. Нужен. Как воздух. Как утренний кофе. Как возможность дышать полной грудью».

Мысленно даю себе пощёчину за эту слабость, но тело уже делает выбор за меня.

Хватит прятаться и врать себе. Ты не просто исполняешь контракт. Ты живёшь эту жизнь. И ты хочешь, чтобы она стала настоящей.

Медленно опускаю веки и снова поднимаю их, молча подтверждая.

— Нужен, — слово вырывается из меня, как признание на исповеди. И вместе с ним уходит часть страха, который я носила в себе годами.

Патимат победно хлопает в ладоши, и в её глазах блестят слёзы.

— Вот и отлично! Значит, берём быка за рога. Консультант! Неси то платье, из шёлка, простое! Хватит с нас этих тортов!

Девушка вносит в примерочную платье из плотного матового шёлка. В нём нет ни единой стразинки, ни грамма лишнего кружева. Только идеальный крой, созданный руками мастера, который понимает женское тело. Патимат помогает мне в него облачиться.

Глубокий, но элегантный V-образный вырез идеально подчёркивает грудь, не делая образ вульгарным. Ткань плотно облегает талию и мягко расширяется к низу, создавая безупречный силуэт. Поворачиваюсь к зеркалу и замираю.

Оттуда на меня смотрит не испуганная ассистентка и не участница дурацкого спектакля. Оттуда смотрит женщина. Ослепительно красивая, желанная, знающая себе цену. Невеста.

И впервые это слово не кажется частью роли. Оно кажется правдой.

— Вай, красота! — шепчет Патимат со слезами на глазах. — Именно то, что нужно. Мой сын слюной захлебнётся.

В этот момент мой телефон, лежащий на столике рядом с сумочкой, издаёт короткий звук входящего сообщения. Дотягиваюсь до аппарата. Экран загорается, высвечивая имя отправителя: «Босс (Хаджиев)».

Надо будет поменять это на «Мурад». Или на «Муж»?! От этой мысли кожу обдаёт жаром.

Пальцы чуть подрагивают, когда открываю мессенджер.

«Надеюсь, ты не выбрала платье, похожее на клумбу. Мои нервы этого не выдержат. Пришли фото. Хочу убедиться, что моя будущая жена не выглядит как безе на ножках».

Улыбка сама ползёт по лицу. Ямочка на щеке становится глубже. Печатаю ответ, и пальцы летают по экрану с непривычной лёгкостью.

«И не мечтайте, Мурад Расулович. Будет сюрприз. И вам придётся очень постараться, чтобы соответствовать мне в этот день».

Ответ приходит мгновенно.

«Вызов принят, Петрова. Готовься сдаваться».

Поднимаю глаза на своё отражение. Женщина в зеркале улыбается, и в её взгляде горит азарт. Ну, что, Хаджиев? Кто первым поднимет белый флаг?

Глава 25

МАРЬЯМ

Десять дней пролетают как один лихорадочный, безумный сон. Десять дней, в течение которых наш коттедж превращается в штаб-квартиру по организации мероприятия государственного масштаба. Десять дней, за которые я узнаю, что у Мурада, оказывается, есть троюродная тётя в Махачкале, двоюродный дядя в Сочи и примерно четыреста пятьдесят других родственников, разбросанных по всей стране, и каждый из них считает своим священным долгом позвонить и дать ценный совет по поводу рассадки гостей.

Телефон Патимат превращается в горячую линию психологической помощи. Тётя Зарема звонит в семь утра с криком: «Почему меня посадили рядом с Фатимой?! Она украла мой рецепт долмы в девяносто втором!» Дядя из Сочи требует отдельный стол, потому что «не будет сидеть с этими выскочками из Нальчика». А какой-то троюродный племянник, чьё существование было для меня новостью, интересуется, можно ли прийти с тремя подругами, потому что «не определился».

Мурад в эти дни ходит с выражением лица человека, который случайно наступил на мину и теперь боится пошевелиться. Каждый раз, когда мы не дома и звонит его мать, он вздрагивает и передаёт трубку мне со словами: