Лишняя в его семье - Диана Рымарь
— Мама, не начинай, — пытаюсь ее притормозить.
Но мою мать уже не остановить. Она в эйфории, громко кричит на всю квартиру:
— Тонечка! Тонечка, иди к нам скорее! Что ж ты сразу не сказала такую радостную новость?
Через секунду на пороге кухни появляется смущенная Тоня. Стоит неуверенно, держится за косяк, словно готовится в любой момент убежать. Глаза широко распахнуты, на лице одни вопросы.
И тут мать бросается к Тоне, заключает ее в крепкие объятия. Моя хрупкая девочка теряется в маминых руках.
— Ну наконец-то и от моего Алмазика внуков понянчу! — причитает мать, тиская обомлевшую Тоню. — Сколько я ждала этого дня! Сколько мечтала!
— Мам, сколько раз просил не называть меня Алмазиком! — вмешиваюсь я. — И отпусти Тоню, ты ее сейчас раздавишь в своих объятиях.
Зря я это сказал. Мать тут же отпускает перепуганную Тоню и с энтузиазмом бросается ко мне. Сильные руки сжимают меня так, что кажется, еще чуть-чуть — и ребра затрещат.
— Сыночек мой дорогой! Какой же ты молодец! — причитает она мне в плечо.
Поверх ее головы встречаюсь взглядом с Тоней. Моя девочка стоит у стены, растерянно улыбается и разводит руками, словно спрашивает: «Что это было?»
Да уж. Добро пожаловать в нашу семейку, моя дорогая.
Глава 28. Секрет
Часть 3. Вместе
Глава 28. Секрет
Тоня
Наконец наступает этот великий момент. Мать Алмаза прощается и уходит, входная дверь лязгает замком с таким звуком, словно захлопывается тяжелый сейф.
Наконец-то!
Я с трудом расслабляю челюсти и только сейчас понимаю, что с силой сжимала их все время, пока эта женщина находилась здесь.
Все-таки насколько Алмаз и его мама отличаются друг от друга. Он всегда такой собранный, неподвластный чувствам, словно выточенный из мрамора, а она — ходячая эмоция, настоящий торнадо в человеческом обличье. Причем настроение у нее прыгает, как трехлетка на батуте. То вниз, то вверх, то вниз, то вверх. От ненависти к экстазу за какие-то минуты.
Интересно, как Алмаз вообще умудряется с ней ладить? Ведь ему чужды яркие проявления эмоций везде, кроме постели. Там он совсем другой — страстный, требовательный, живой. А в обычной жизни как будто носит невидимую маску спокойствия.
Алмаз возвращается на кухню, пока я на автопилоте прибираю стол, складываю грязную посуду в раковину. Движения у меня нервные, а в голове такой кавардак, что и за неделю не разгребешь.
— Тонечка, брось это гиблое дело, — машет Алмаз в сторону горы посуды, в его голосе слышится легкая усталость. — Я сейчас вызову клининг.
Но вместо того, чтобы как-то отреагировать на это его предложение, я нервно сглатываю и спрашиваю то, что жжет изнутри:
— Алмаз, она ведь решила, что это твой ребенок!
— Естественно, она так решила, — отвечает он спокойно, опираясь плечом о дверной косяк. — Я ведь так ей и сказал.
Его тон такой обыденный, словно мы обсуждаем погоду, а не ложь, которая может разрушить мой хрупкий мир с будущей свекровью.
— Но зачем? — Я поворачиваюсь к нему лицом. — Ложь рано или поздно раскроется, и тогда твоя мама…
— Ничего не раскроется, — перебивает он с такой уверенностью, которая одновременно успокаивает и пугает. — Мама получит долгожданного внука, а я — ребенка… И тебя. Все в выигрыше. Ей не нужно знать, поверь мне. Иначе покоя не будет.
В его голосе проскальзывает что-то такое, от чего хочется не спрашивать больше ни о чем. Но я не могу остановиться:
— Но что если…
— Никаких «если», Тонь. — Он делает шаг ко мне, и я чувствую, как воздух в кухне становится плотнее. — Ты главного не понимаешь, что ли?
— Какого «главного»? — шепчу я, а сердце сжимается в тревоге.
— Моя мать очень болтлива, — говорит он медленно, словно объясняет ребенку таблицу умножения. — И если, не дай бог, она узнает, кто отец нашего малыша, то растрезвонит всем, потому что ничего не может удержать в себе. А потом пойдут разговоры, что Алмаз — лошок, который берет в жены беременную женщину, потому что сам не может сделать ребенка. Слабак, не мужик…
В последних словах слышится скрытая боль.
У них так принято, что ли? Не жалеть, а, наоборот, гнобить? У него, конечно, мама с прибабахом, но очевидно, что она любит Алмаза и вряд ли стала бы себя так вести. Впрочем, я ее не знаю, поэтому тут сложно сказать. Но будь я на месте его матери, уж конечно хотела бы знать правду. Какой бы она ни была горькой, приняла бы.
— Неужели ты думаешь, что твои родственники стали бы… — начинаю я, но он качает головой.
— Ты хоть понимаешь, какой это позор для армянского мужчины — стрелять холостыми? — Он мерит меня горящим взглядом.
Слово-то какое подобрал — «позор».
Почему позором не считают, допустим, инфаркт или инсульт, или вот еще — больные почки. Бесплодие ведь тоже болезнь.
Кажется, я только сейчас понимаю, насколько Алмаз стыдится своих проблем с бесплодием, считает себя ущербным. Мне хочется подойти и обнять его.
— Но ведь ты в этом не виноват, — говорю я мягко, делая шаг к нему. — Мы все рождаемся с какими-то изъянами. Или приобретаем их потом. Твой такой… Но ведь не по твоему желанию! Как это можно ставить тебе в вину?
Он смотрит на меня так, словно я сказала что-то несуразное.
— Тонь, ты такая наивная… — Он устало вздыхает. — Люди обожают осуждать, высмеивать, обмусоливать чужие беды. Я лишь не хочу, чтобы обмусоливали мою, это сильно ударит по моему имиджу, и пострадают все. Поэтому я требую, чтобы ты держала язык за зубами.
Слово «требую» звучит очень грозно.
— Пусть этот секрет будет только нашим с тобой, и ничьим больше, — продолжает он твердым голосом. — Ни одна живая душа не знает о моих проблемах с бесплодием, только ты. Пусть так оно и остается. Ты хорошо меня поняла?
Вот тебе, пожалуйста: вернулся строгий шеф, от одного вида которого я раньше терялась, робела и забывала все мысли. Но теперь я знаю, что за этой суровостью прячется израненная мужская гордость.
— Я поняла, Алмаз, — киваю.
— Вот и хорошо. — Его плечи расслабляются, но взгляд остается настороженным.
— Но что если… — Не могу удержаться от вопроса.
— Что если что? — нетерпеливо спрашивает он.
— Если ребенок будет похож на Диму? Он же блондин, а ты… — выпаливаю я и тут же жалею об этом.
Алмаз молчит секунду, и я вижу, как у него работают мышцы на челюстях. Потом он говорит
