Предатель. Сердце за любовь - Лия Латте
Когда музыка стихла, и мы остановились, я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он не сразу отпустил меня, еще несколько секунд удерживая в объятиях.
— Спасибо за танец, — прошептал он, его голос был более хриплым и низким, чем обычно.
Когда гости стали понемногу расходиться, Марк подвел меня к выходу.
— Вы прекрасно справились, Наталья, — сказал он уже в машине, когда мы ехали домой. — Вы были неотразимы. И очень убедительны. Особенно в танце.
— Я старалась, — тихо ответила я, чувствуя себя опустошенной, но одновременно и странно взволнованной. Этот вечер, этот танец… они что-то изменили. Во мне. В нас.
— Кравцов будет доволен, — усмехнулся Марк. — Думаю, мы обеспечили ему достаточно «материала» для суда.
Он помолчал, отвернулся к окну, а потом неожиданно добавил, не оборачиваясь:
— Но если честно, Наталья… сегодня я почти забыл, что это игра.
Глава 32: Горькая ложь
«Сегодня я почти забыл, что это игра».
Слова Марка, брошенные им прошлой ночью, никак не шли у меня из головы. Они звучали снова и снова, заставляя сердце то замирать, то пускаться вскачь. Что он имел в виду? Была ли это очередная, еще более изощренная уловка, чтобы я глубже вжилась в роль и стала еще убедительнее на суде?
Или… или он действительно на мгновение позволил себе забыть о сделке, о фонде, о Стасе, обо всей этой паутине лжи, в которой мы оба запутались?
Эта мысль одновременно пугала и необъяснимо притягивала. Я гнала ее, пыталась убедить себя, что все это – лишь часть его сложной игры, но что-то внутри меня отчаянно хотело верить в другое.
Я вспоминала его взгляд во время танца, когда он представлял меня своей невестой, почти осязаемую гордость в его голосе, тепло его руки, когда он вел меня через зал, его неожиданный комплимент… Все это было так похоже на правду, так соблазнительно реально.
Но потом холодный рассудок брал свое. Я вспоминала его расчетливость, то, как легко он переключался с роли «влюбленного жениха» на роль бесстрастного начальника. Вспоминала условия нашей сделки.
Нет, я не должна обманываться. Это все еще игра. Опасная, сложная, но игра. И я должна помнить свое место в ней.
Следующие несколько дней прошли в относительном затишье, если не считать моего внутреннего смятения. Максима перевели в палату интенсивной терапии. Состояние его оставалось тяжелым, и врачи, опасаясь вирусов и возможных осложнений, пускали меня к нему лишь на очень короткое, строго регламентированное время.
Эти редкие, драгоценные минуты, когда я могла видеть его улыбку, держать за теплую ручку, были единственным, что по-настоящему придавало мне сил и возвращало веру в лучшее.
Сегодня мне разрешили побыть с ним чуть дольше обычного. Я сидела у его кровати, перебирая его мягкие волосики. Максим выглядел немного лучше, даже порозовел.
— Мамочка, а почему папа не приходит? — его тихий голос, как всегда, резанул по сердцу. — Он знает, что я болею? Он придет?
Вопрос, которого я так боялась. Ком подкатил к горлу. Как объяснить этому маленькому, измученному болезнью человечку всю низость и предательство его отца? Как сказать, что тот, кого он ждет, не просто не придет, а отказался от него, назвав «бракованным»? Что он сейчас пытается отнять его у меня, используя самые грязные методы?
— Папа… — я запнулась, судорожно ища слова, которые не ранили бы его еще больше. — Папа сейчас очень далеко, солнышко. У него… у него много работы.
Ложь. Горькая, отвратительная ложь. Но что я могла сказать? Правду? Нет, он еще слишком мал, слишком слаб для такой правды.
— А он позвонит? — не унимался Максим. — Я хочу ему рассказать про машинку, которую мне дядя Марк подарил.
Дверь палаты тихо скрипнула и вошел Марк, но мы с Максимом, поглощенные разговором, не сразу это заметили. Только когда я подняла голову, чтобы посмотреть на часы, я увидела его, стоящего на пороге.
Его лицо было, как всегда, непроницаемым, но во взгляде читалось напряженное внимание. Он, без сомнения, слышал последние слова Максима о подарке и, возможно, мой мучительный ответ о «далеком папе». От этой мысли мне стало не по себе, щеки вспыхнули.
— Я… я не знаю, малыш, — я поцеловала Максима в лоб, пряча свои глаза. — Может быть, позвонит. Ты главное поправляйся, набирайся сил. Это сейчас самое важное.
Максим вздохнул, но, кажется, удовлетворился моим ответом. А я еще долго сидела рядом, чувствуя себя последней обманщицей, и сердце мое разрывалось от боли и бессилия. Эта ложь сыну была, пожалуй, самой тяжелой частью всей той лжи, в которой я жила.
Марк молча подошел к кровати, его лицо было по-прежнему серьезным. Он принес Максиму новую книжку с картинками.
— Привет, чемпион, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Как ты сегодня?
Пока Максим с восторгом рассматривал подарок, Марк отозвал меня в сторону.
— Наталья, — начал он тихо, но в его голосе слышались стальные нотки, — я понимаю, как вам тяжело. Но вы не должны так терзаться. Игорь Лебедев не заслуживает ни ваших слез, ни ожиданий Максима.
Я молча кивнула, не зная, что ответить. Его слова были жестоки, но справедливы.
В этот момент у Марка зазвонил телефон. Он быстро взглянул на экран, и его лицо мгновенно стало еще более напряженным.
— Да, Александр Игоревич, — коротко бросил он в трубку. — Что? Когда? Понял. Будем.
Он отключился и резко повернулся ко мне.
— Судебное заседание назначено на послезавтра. Первое слушание. Похоже, наши противники решили не терять времени даром.
Послезавтра. Так скоро. Холодная волна страха снова подкатила к горлу.
— Как послезавтра? Но… мы же не успеем… Максим… он все еще…
— Мы будем готовы, Наталья, — перебил он меня жестко, не давая панике завладеть мной. — У нас нет другого выбора. И Максим… он поправляется. Он сильный мальчик. Он справится. И мы справимся.
Он говорил уверенно, властно, но я видела, как в глубине его глаз мелькнула тень… беспокойства?
— Послезавтра? — неожиданно раздался тоненький голосок Максима. Он внимательно слушал наш разговор. — А что будет послезавтра? Меня выпишут?
Марк на мгновение замер, потом
