Встречное пари - Татьяна Никольская

Штрих становится чуть резче. Знакомо. Ох, как знакомо.

— А здесь? В Москве остались подруги?

— Разъехались. Им тоже не до меня. У всех своя жизнь.

Она говорит это с такой взрослой, усталой обречённостью, что мне хочется бросить карандаш и обнять её. Но это её оттолкнёт. Продолжаю рисовать.

— Значит, держишь оборону в одиночку. Похвально. Хотя иногда союзники попадаются в самых неожиданных местах.

— Например? — она смотрит на меня уже без маски. Просто смотрит. Девочка, которая ищет, кому бы выговориться.

— Например, в виде зануд-экономистов с блокнотами, — отвечаю я, и уголок её рта дёргается. Почти улыбка. — Или… ну, не знаю. Мальчиков, которые не смотрят, откуда ты и на каком языке говоришь.

Её щёки покрываются лёгким румянцем. Бинго!

— Мальчики… они тупые, — бросает она, но взгляд становится мечтательным.

— Всегда. Особенно в четырнадцать. Но некоторые… менее тупые. Есть такой?

Она молчит секунду, потом слова вырываются наружу, как прорвавшая плотину вода:

— Йост. Он из моего класса. У него волосы как пшеничное поле и смешные веснушки. И он… он не боится со мной говорить. Хотя все считают меня стервой.

Она рассказывает. О том, как он помог ей с контрольной, как они болтали после школы, как он подарил ей смешной камень, похожий на сердечко. Голос её то оживляется, то снова становится колючим, когда речь заходит о том, что мама хочет перевести её в другую школу после каникул.

Я слушаю. Рисую. Киваю. Изредка задаю вопрос: «А что ты чувствовала, когда…?», «А почему тебе это важно?». Не детские вопросы. Те, что заставляют задуматься. Те, на которые она, кажется, ждала возможности ответить.

Лёд не просто растаял. Он испарился. Передо мной не циничный подросток, а живая, ранимая, запутавшаяся девочка. Как я когда-то. Только у неё война не в школе, а между двумя континентами, между двумя родителями, которые используют её как оружие в своих битвах.

Я заканчиваю набросок. Это не фотографическая точность. Это её суть — мятежная, одинокая, жаждущая понимания и одновременно отталкивающая его. Я отрываю страницу и протягиваю ей.

Она берёт её, и её глаза становятся огромными.

— Вау… — это единственное, что она может выговорить. Она смотрит на портрет, потом на своё отражение в тёмном экране телевизора на стене, снова на портрет. — Это… я?

— Это то, что я вижу, — говорю я, убирая карандаш. — Осада не вечна, Алиса. Рано или поздно либо крепость падёт, либо придут переговоры. Главное — решить, чего хочешь ты. А не твои папа с мамой.

Она поднимает на меня взгляд. В нём больше нет вызова. Есть что-то вроде уважения. И огромное, детское облегчение от того, что её услышали.

— Спасибо, — тихо говорит она. — Маша, да?

— Маша, — подтверждаю я с улыбкой.

— Можно я… ещё зайду? Когда скучно?

— Переговорка «Берлин» всегда к твоим услугам. Только ноги на стол больше не клади — стол дорогой.

Она смеётся. Настоящим, звонким, совсем детским смехом. И в этот момент дверь открывается.

На пороге стоит ее папаша. Его взгляд переключается с дочери, которая с сияющими глазами держит в руках рисунок, на меня. В его карих глазах — целая буря: непонимание, настороженность, и то самое животное, ревнивое желание контролировать всё, что касается его стаи.

— Пап, смотри! — Алиса, не замечая грозовой тучи на его лице, подбегает к нему и тычет портретом под нос. — Маша нарисовала! Правда же круто?

Он берет лист, смотрит. Его взгляд скользит по линиям, и я вижу, как в его глазах что-то меняется. Гнев уступает место чему-то более сложному. Изумлению? Признанию?

— Да, — говорит он, наконец, голос глуховатый. — Круто. Но мы идём. Обедать.

Он отдает рисунок Алисе, а его взгляд прилипает ко мне. В нём нет вчерашней ярости. Есть что-то тяжёлое, оценивающее. Как будто он увидел не просто сотрудницу, а соперника, вступившего на его территорию. На самую охраняемую.

— Не хотела мешать, — говорю я нейтрально. — Забирала отчёт.

— Вы ничему не мешали, — отвечает он, и в его тоне сквозит лёгкая, неохотная благодарность, замаскированная под сухость. — Наоборот. Спасибо.

Он произносит это так, будто слова режут ему горло. Потом кладёт руку на плечо Алисы и мягко направляет её к выходу. На прощание Алиса оборачивается и машет мне рукой. Я машу в ответ.

Когда дверь закрывается, я остаюсь одна в тишине переговорки. Воздух всё ещё вибрирует от детской энергии и от его тяжёлого, властного присутствия. Я провожу рукой по лицу. Боже. Я только что провела психотерапевтический сеанс с дочерью моего начальника, которого я ненавижу и который сводит меня с ума своим цинизмом и… всем остальным.

И самое ужасное — мне было невероятно, просто по-человечески, хорошо. Потому что в её одиночестве я увидела своё. И в её бунте — своё давнее право на него.

Вечером дома меня встречает тишина. Не мирная, а уставшая. Саша сидит перед телевизором, уткнувшись в планшет. Настя клеит на кухне какую-то аппликацию, разложив бумажки по всему столу.

— Привет, мои хорошие, — бросаю сумку, стараясь вдохнуть в голос ту самую, прежнюю, лёгкость. Целую макушку Саши. Он мычит, не отрываясь от экрана. — Как день?

— Нормально, — буркает он. — Бабушка ругалась, что Настя клей на пол пролила.

На кухне действительно пятно клея ПВА, уже засохшее коркой. Настя смотрит на меня виноватыми, огромными глазами.

— Я нечаянно, мамочка…

— Ничего страшного, солнце, — присаживаюсь рядом с ней, обнимаю за плечи. Пахнет детством, бумагой и клеем. Глотаю комок в горле. — Красивая птичка. Куда её поселим?

— На холодильник! Чтобы папа видел, — радостно говорит она.

«Папа». Дима. Он сидит на балконе, курит. Недавно начал, говорит, втянулся. Зачем? Видит меня через стекло, делает последнюю затяжку, тушит и заходит.

— Привет, — говорит он, проходя мимо к раковине помыть руки. — Как день?

— Насыщенный, — отвечаю я, встаю, чтобы разогреть ужин. — У шефа дочь приехала из-за границы. Подросток. Пришлось немного… социализировать.

— Ну, ты у нас специалист по трудным детям, — усмехается он. В его голосе нет злобы. Есть просто… констатация. Как о том, что я хорошо готовлю борщ. — Надолго она?

— На каникулы.

Он кивает, садится за стол, уже накрытый Настей. Его взгляд скользит по мне без интереса. Он видит усталую женщину в помятой блузке, разогревающую макароны. Не ту, которая сегодня за час распутала клубок подросткового бунта и заставила хищника сказать «спасибо». Для него эти два мира не пересекаются. И никогда не пересекутся.

Я кормлю детей, мою посуду, читаю