Встречное пари - Татьяна Никольская

— Ладно-ладно, не кипятись, — отмахивается она, утыкаясь в экран. Но через секунду добавляет, уже не глядя на меня: — Она классная, кстати. Не то, что твои обычные… пластиковые куклы.

Последнюю фразу она бросает так, будто это очевидный факт. И для неё, пожалуй, так и есть. У неё нюх на фальшь, выработанный годами жизни между двумя враждующими фронтами. И она только что признала в Марии что-то… настоящее.

Я отхожу к окну, смотрю на снег, кружащий за стеклом. Ярость медленно оседает, оставляя после себя странную, колючую опустошённость. И ещё одно чувство — острое, животное, назойливое. Желание. Не просто обладать. Доказать. Сломать это её ледяное спокойствие. Заставить ту иронию в её глазах смениться на что-то другое. На страсть. На страх. На что угодно. Чтобы она перестала быть наблюдателем в моей жизни и стала участником. Чтобы она поняла, кто здесь задаёт правила.

Но для этого нужно сначала перестать краснеть от комментариев собственной дочери. Чёрт побери!

Алиса нарушает тишину, не отрываясь от телефона:

— Пап, а она замужем?

Поворачиваюсь к ней. Она смотрит на меня теперь с откровенным любопытством.

— Да. Замужем. Двое детей, — отвечаю я сухо. Факт, который меня бесит с самого начала. Этот идеальный фасад её жизни.

— Оу, — Алиса делает преувеличенно-разочарованное лицо. — Пф. Скукота. Значит, ты не сможешь на ней жениться.

Она произносит это так легко, как будто говорит о смене времени года. А у меня в груди что-то резко сжимается. От её простоты. От её детской уверенности, что если папа чего-то захочет, то это будет его. И от осознания того, что это «хочет» внутри меня уже не просто азарт игры или физическое влечение. Оно обрастает плотью. Становится сложным. Опасным.

— Закрой TikTok и иди изучай меню, — обрываю я её. — Решай, где будем ужинать. Если, конечно, не решишь, что скучно и пластиково.

Она фыркает, но начинает листать. Я снова смотрю в окно, но уже не вижу снега. Я вижу Марию. С её ироничным взглядом и стальной хваткой на мою дочь. С её «идеальным» замужеством, которое я поклялся Игорю разоблачить.

Пари. Срок — до 23 февраля. Цель — доказать, что она «как все». Сейчас, глядя на лицо своей дочери, которая уже через пять минут признала в ней «классную», я чувствую первое сомнение. Не в ней. В себе. Смогу ли я играть в эту игру, когда ставки стали… другими?

Но отступать — не в моих правилах. Охота объявлена. И зверь очередной раз показал, насколько он умён. Что ж. Интересно, как она будет уворачиваться, когда я перестану церемониться.

Поворачиваюсь к Алисе.

— Знаешь что? Забудь про меню. Пойдём завтракать. В кафе на первом этаже.

Мне нужно увидеть её снова. Сейчас. Чтобы стереть эту её победоносную усмешку из памяти. Чтобы напомнить ей и себе, кто здесь главный хищник.

Хотя, глядя на свою дочь, которая поднимается с дивана с внезапным интересом в глазах, я понимаю — в этой стае появился новый, непредсказуемый игрок. И правила игры только что серьёзно усложнились.

Глава 21. Мария

Утро после вторжения. Последний рабочий день перед Новым годом. В офисе витает ощущение лёгкого послепраздничного похмелья, только не от шампанского позавчерашнего корпоратива, а от остатков вчерашнего детского энергетика, которым, кажется, пропитаны стены. Все ходят чуть тише, перешёптываются. «Горностаев-младшая» стала главной темой дня.

Я задерживаюсь у кофемашины, наблюдая за Эллочкой, которая с озабоченным видом вытирает уже сияющую поверхность стола у секретариата. Наверное, боится, что подростковая немытоподобность оставит пятна на её идеальном мире. Мне почти её жаль.

Мне нужно забрать отчёт из переговорки «Берлин». Открываю дверь и замираю на пороге.

Внутри, закинув ноги в массивных ботах на полированный стол, сидит Алиса, уткнувшись в телефон. Вся её поза кричит о тотальной, пресыщенной миром скуке. На столе перед ней — пустой стакан из-под сока, оставшийся, видимо, с утра.

— Привет, — говорю я, входя и закрывая дверь. — Здесь твой личный штаб?

Она медленно отрывает взгляд от экрана. Карие глаза, точная копия отцовских, но без того слоя циничной брони. Только вызов и желание уколоть.

— Это папино царство. Значит, и моё. А вы кто такая? Охранник? — голос плоский, нарочито грубый.

Вчерашняя «симпатичная» куда-то испарилась. Сегодня я — часть вражеского ландшафта, взрослый, а значит, по умолчанию враг.

Вместо ответа я подхожу к шкафу, где лежат папки, и делаю вид, что ищу нужную. Внутри всё сжимается. Не от грубости. От этого гнетущего чувства знакомого одиночества, которое исходит от неё волнами. Я его помню. Оно живёт в тесной комнатке памяти, где обитает моя собственная шестнадцатилетняя я — с разбитым сердцем, преданная на школьном пари, ненавидящая весь мир.

Поворачиваюсь к ней, облокотившись на шкаф.

— Знаешь, у меня от скуки только два выхода, — говорю я спокойно. — Первый — спать. Но тут как-то не приляжешь. Второй…

Я достаю из внутреннего кармана пиджака небольшой чёрный блокнот в твёрдой обложке и металлический карандаш. Всегда ношу их с собой. Мир цифр иногда нужно уравновешивать линиями, чтобы не сойти с ума.

— …рисовать. Пока мозг не отключится от однообразия.

Алиса смотрит на блокнот с плохо скрываемым любопытством. Её маска даёт трещину.

— Вы рисуете? — в голосе скепсис, но уже не враждебность. — Типа, графики и диаграммы?

— Иногда. А иногда — людей, — говорю я и открываю блокнот на чистой странице. Смотрю на неё, на её вскользь брошенные, но такие выразительные черты: упрямый подбородок, тщательно подведённые, но по-детски пухлые губы, огромные глаза, в которых живёт буря. — Например, заскучавших принцесс в неприступных крепостях.

Она фыркает, но ноги со стола убирает.

— Я не принцесса.

— Все принцессы так говорят. Пока не находят своё королевство. — Я делаю первый лёгкий штрих, намечая овал лица. — Сиди как сидела. Только телефон отложи. Он портит линию плеч.

Она, бормоча что-то себе под нос, кладёт телефон на стол. Но не отворачивается. Напротив, её взгляд прилипает к моим рукам, к блокноту.

Минуту царит тишина, нарушаемая только шуршанием грифеля по бумаге. Я рисую быстро, уверенно — годы практики. Ловлю её суть: не детскую мягкость, а этот переходный возраст, где угловатость сочетается с первой осознанной женственностью.

— Тебе не скучно в Голландии? — спрашиваю я, не отрываясь от рисунка. Вопрос не в лоб. Он с краю.

Она пожимает плечами.

— Нормально. Там… чисто. Скучно. Все слишком правильные. И говорят на своём дурацком языке.

— А друзья?

— Какие друзья? — в её голосе