Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур

Эти слова ударили меня, как гром. И вместе с ними пришёл страх — дикий, раздирающий. Потому что я знала: если это правда, если внутри меня зародилась жизнь, им — им всем — не нужен этот ребёнок.

Слёзы сами катились по моим щекам. Я хваталась за простыню, вжималась в неё, будто это могло защитить меня и того, кто, возможно, жил во мне.

— Ты сама упала, — вдруг сказал Кемаль, глядя на меня пристально. — Служанка сказала, что нашла тебя на полу. Без сознания.

— Что? — я с трудом подняла голову. — Служанка?

Я почувствовала, как ярость смешалась с отчаянием. Голос сорвался.

— Тут была Али́я! — я почти закричала, обхватив живот руками. — Она на меня напала! Она схватила меня за волосы, она ударила меня, она толкнула…

Кемаль молчал. Его глаза были тяжёлые, мрачные. Потом он сказал низко:

— Али́я весь день лежит. У неё сильные боли. Её собираются отвезти в больницу, если не станет легче.

Я замерла. В груди стало пусто.

— Ложь… — прошептала я. Голос дрожал. — Нет. Я видела её. Я чувствовала её руки! Её ногти, её крик в лицо!

Я резко повернулась к нему, отдёрнула ворот ночной рубашки и показала шею. На коже — багровые полосы, царапины, свежие, с засохшей кровью.

— А это что, Кемаль?! — я почти закричала, и голос сорвался в рыдание. — Я сама себя оцарапала?!

Он посмотрел. Его взгляд скользнул по моей шее, и я видела — он не может отрицать. Следы были слишком явными, слишком грубыми, чтобы придумать оправдание.

Но он молчал.

И это молчание было хуже любого приговора.

Я чувствовала, как трещу внутри. Всё вокруг будто вращалось: белые стены, тень от лампы, лицо врача, его равнодушие. И в центре всего — Кемаль, который молчал. Молчал, будто не знал, в кого верить.

А я рыдала, уткнувшись в ладони, потому что знала: если он не поверит мне сейчас, если он позволит им стереть правду, то я одна. Совсем одна. И ребёнок — а он есть — тоже один, без защиты.

* * *

Кемаль

Сердце у меня всегда било ровно. Я привык держать его в узде — даже когда приходилось решать, кто умрёт, а кто останется. Никогда не позволял себе слабости.

Но когда служанка влетела в холл, глаза её вытаращенные, губы дрожат, голос едва срывается:

— Эфенди… господин… госпожа… Марьяна… там… в спальне… кровь…

Я перестал дышать.

Словно что-то внутри меня оборвалось. Холодной сталью прошёл по позвоночнику страх, который я не знал прежде. Руки стали пустыми и тяжёлыми разом, а сердце… сердце просто рухнуло вниз, будто исчезло.

— Где?! — рявкнул я так, что служанка вжалась в стену.

И уже не помню, как преодолел коридор. Ноги сами несли меня. Каждая секунда превращалась в вечность, каждое биение крови в висках звучало, как удар молота.

Я распахнул дверь.

Мир качнулся.

Она лежала на полу, белая, как полотно. Простыня соскользнула с кровати, по паркету расползлось тёмное пятно. Слишком тёмное. Слишком красное.

Моё дыхание сорвалось. Я сделал шаг, и вдруг ощутил — я не живой. Просто пустая оболочка, которую тянет к ней, потому что без неё — ничего.

— Марьяна… — я опустился на колени рядом. Её ресницы дрожали, губы синели. На виске кровь, густая, блестящая.

Я прижал ладонь к её щеке. Лёд. Холод.

— Аллах… — сорвалось с губ. Я сам не верил, что могу молиться. — Нет, только не это.

Она застонала. Слабый, рваный звук. И этот стон, самый страшный, что я слышал в жизни, вдруг вернул меня к жизни. Я подхватил её на руки — лёгкая, будто вырванная душа.

— Врача! — мой крик раскатился по дому. — Немедленно врача!

Я сам не слышал своего голоса, но стены дрожали.

Я уложил её на постель, пальцами отчаянно вытирал кровь с её лица, с шеи. Руки дрожали. Чёрт возьми, у меня дрожали руки. Я — у которого всегда всё под контролем.

Она открыла глаза. Медленно. Смотрела на меня мутным, затуманенным взглядом.

— Ты… — прошептала она. — Ты пришёл…

Я стиснул зубы так, что хрустнула челюсть.

— Замолчи. Не говори. Я здесь. — Я гладил её волосы, даже не замечая, что в ладонях кровь. — Я не дам тебе… слышишь? Я не дам…

В этот момент я впервые понял, что значит бояться потерять. Не власть, не лицо, не уважение. А её. Женщину, которую сам же превратил в пленницу, а теперь боялся потерять так, будто вместе с ней у меня вырвут сердце.

Доктор вошёл слишком быстро. Я даже не успел заметить, кто его позвал. Только его холодные руки, инструменты, запах лекарств.

— Кровопотеря… удар по голове… — бормотал он. — Но главное — ребёнок. Надо проверить…

Ребёнок.

Я застыл. Ребёнок. Это слово прозвенело в голове, как выстрел.

Доктор прислушивался, прикладывал прибор. Его лицо оставалось каменным, будто всё это — рутина.

— Сердцебиение слабое. Но слышно. Пока ещё держится.

Я закрыл глаза.

И впервые за много лет ощутил, как горло перехватывает ком.

Ребёнок. Мой? Её? Наш?

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Аллах, если ты есть, если ты меня слышишь — не забирай. Не сейчас.

Доктор что-то говорил, я не слышал. Только видел, как она открывает глаза и из разговора понимаю что все не так:

— Это не я. Я не падала… это Али́я…

Я замер.

— Что? — мой голос прозвучал чужим, низким.

— Она… — Марьяна слабо подняла руку, показала шею. Там, где багровые царапины тянулись вниз, свежие, глубокие. — Она схватила меня. Она толкнула. Это она…

Я смотрел. Я видел. Следы были явные. Но внутри меня бушевал ураган: разум говорил — проверь, не спеши, сердце рвало — верь ей, сейчас же верь.

— Али́я весь день лежит, — пробормотал я глухо, вспоминая слова слуг. — У неё боли… её готовят в больницу везти…

— Ложь! — выкрикнула она, и слёзы брызнули из глаз. — Ты сам видишь! — она схватила мою руку и прижала к шее. — Ты сам чувствуешь эти царапины?! Я сама себя, да?!

Я смотрел на свои пальцы, на её горячую, дрожащую кожу под ними. На кровь, на её взгляд — полный ужаса и боли.

И внутри меня впервые разорвалось то, что я привык сдерживать.

Я понял: если я не выберу сейчас её, я потеряю не только её. Я потеряю себя.

ГЛАВА 18

Кемаль

Я выгнал всех. Голос был хриплым, чужим, но твёрдым:

— Вон.

И двери закрылись. Дом стих. В комнате остались только мы — я и она. Марьяна лежала на белых простынях, бледная, как