Папа, что ты натворил? - Амелия Борн
Роднина смерила меня злым взглядом. По правде говоря, Уля была весьма безобидной. Я не мог сказать, что в ее красивой голове не водится мозгов, иначе бы не собирался в свое время на ней жениться, но до Ангелины Ульяне было ох как далеко. Другое дело, что ее стараниями Михаил Роднин, безмерно любящий свою дочь, может нам всем здорово поднасрать.
— Сергей, когда же это все случилось с нами? — поинтересовалась убитым голосом Ульяна.
Я не стал отвечать что-либо в саркастическом стиле, как и не стал уточнять, что же она имела в виду. Если можно все уладить обычным разговором, то я готов его провести, пусть даже единственное, что мне хочется сделать по отношению к бывшей невесте — немного ее придушить. И вовсе не так, как ей наверняка бы понравилось.
— С нами случилось простое, Уля, — сказал я притворно спокойным тоном. — Между нами закончилась любовь.
— Не между нами, а у тебя ко мне! — заявила она, сложив руки на груди.
Ну, хорошо, что с этим она спорить не собиралась.
— Да, я тебя больше не люблю, — ответил ей, сунув руки в карманы брюк. — Нас больше ничего не связывает. И единственное, что я могу тебе предложить — свое приятельское отношение. И только!
Роднина поджала пухлые губы и уселась на диван, соблазнительно выставляя ногу в разрезе халатика.
— Ты воспылал чувствами к бывшей жене? — проницательно уточнила она.
Ну вот и что я мог на это ответить? Сказать правду, что да, воспылал, да еще и так, что уже успел чудовищно соскучиться по Лине, хотя мы виделись совсем недавно? Или сдержаться, чтобы не навлечь на ее голову новых проблем?
— Ульяна, мы не будем обсуждать ни других женщин, ни мои чувства к ним, — начал я, но Роднина меня перебила:
— Ах, их еще и много? Я так и знала!
Она прикрыла глаза, а я тяжело вздохнул.
— Уля, послушай. Нас больше ничего не связывает. Ни планы на совместную жизнь, ни будущее потомство, — снова начал я, но теперь уже осекся сам.
Потому что мне очень не понравилось то выражение превосходства, которое появилось на лице Родниной. Как будто у нее был гигантский туз в рукаве, а я по собственной слепоте его не видел, хотя он торчал во все стороны.
— По поводу потомства я бы на твоем месте так уверена не была, — сказала расплывчато Ульяна.
Она вытянула перед собой руку и стала рассматривать алый маникюр, словно не было в эти мгновения ничего более заслуживающего ее внимания.
— Мой адвокат сказал, что этот вопрос решен, — процедил я веско.
— Угу, — кивнула Роднина. — Многие бездетные пары готовы вложить миллионы, чтобы только обзавестись малышами. А ты слил наших в унитаз!
Ну, не так все было, прямо скажем, и слил я вовсе не туда, куда сказала, Уля, но не спорить же мне с очевидным.
— Точнее, хотел это сделать, — продолжила она. — Я отдала распоряжение оставить двух самых перспективных, сейчас пройду необходимую подготовку и выношу твоих сыновей, Громов.
Ульяна говорила об этих вещах таким нейтральным голосом, что я даже не мог вот так сразу сказать — от информации у меня волосы дыбом, или от тона, которым она мне подавалась.
— Ты… сделала что? — выдохнул я неверяще.
— Ты слышал! И вам с адвокатом к этому не подкопаться. По документам они будут проходить как эмбрионы, которых завещала бездетным женщинами семейная пара, которая уже прошла через успешное эко!
Роднина смотрела на меня с видом победительницы, а я впервые в жизни не опасался такого страшного места, как тюрьма. А что? Грохну эту дуру прямо здесь и сейчас, отсижу, зато больше от нее не пострадает ни одна невинная душа.
— Уля… — проговорил я голосом, которым, наверно, обращаются врачи дурки к своим душевнобольным пациентам, — ты сама себя слышишь? Вместо того, чтобы найти себе нового парня и уже с ним завести детей, ты творишь все это!
Она вскочила на ноги и указала на меня пальцем.
— Это говоришь мне ты? Ты, который украл у меня несколько лет жизни (здесь она приукрасила). Ты, который уже заставил меня пройти через гормональные манипуляции, а ведь они здоровья не прибавляют! И сейчас вот так вот спокойно говоришь — иди-ка ты, Уля, пройди через них еще раз, ведь я хочу убить наших прекрасных эмбриончиков, а сам жить-поживать с бывшей женой и дочерью, которую не надо воспитывать с пеленок! А что? Очень удобно! Бросить меня и получить ребенка, с которым не надо будет не спать ночами и вытирать ему попу!
У меня голова закружилась. И от новостей, и от того, что вывалила на меня Ульяна.
— Я перед тобой честна, Громов, — добавила она, немного успокоившись. — У меня будут именно эти дети! И делай с этим что хочешь.
Она прошла к двери и, открыв ее, указала мне на выход.
— Ах, да! Я забыла, что предусмотрела все и сделать ты ничего не сможешь, — добавила она и кивнула, мол, проваливай.
Отвечать на это я ничего не стал. Взглянув на Роднину в последний раз, покинул ее общество, после чего сделал то единственное, что оставалось в моем плачевном положении — помчался к юристу.
Едва я закончил, выдав Леониду Светлову, своему адвокату, все, что получил сюрпризом от Ульяны, понял, что дело дрянь.
— Этот разговор… его слышал только ты? — поинтересовался Леонид.
Сначала, когда я только добрался до сути, глаза Светлова округлились, но по мере того, как я рассказывал, он все больше превращался в обычного и уверенного в себе парня. Вот только в этот раз уверен он, видимо, был в том, что мне капут.
— Ну, вообще да… Мы разговаривали с Родниной наедине.
Светлов кивнул и покрутился в кресле туда-сюда.
— Больше никаких доказательств того, что эмбрионы все же остались, у тебя нет, я прав? — спросил Леня после паузы.
— Больше никаких.
Он вздохнул и, положив локти на стол, посмотрел на меня взглядом в стиле «новости дерьмовые, но вы держитесь».
— Мы не можем на основании только твоих слов подавать в суд на клинику. Как минимум нужно фактическое основание для иска. А даже если каким-то образом поднять шумиху, не предоставив публике ничего, сам понимаешь… Схлопочем иск за клевету и будешь откупаться от Родниных до конца своих дней. Или денег. Потому что в этом случае они закончатся наверняка раньше.
Я аж зубы сцепил так, что они скрежетнули друг о друга. Этот старый маразматик, Ульяночкин папа,
