Я тебя не хочу - Елена Тодорова
Наверное, это моя последняя запись. Ночью я спущусь в подземелье, чтобы спрятать вещи и помолиться. А завтра… Завтра пойду в НКВД.
Нет сил слушать о том, какая я плохая жена, какая никудышная мать, какой эгоистичный человек, когда сами Фильфиневичи творят чудовищные вещи.
Пусть закон рассудит. А за ним и Аллах.
Я больше не могу терпеть.
Двадцать четвертого запланирован этот проклятый праздник — Ночь Рода. О, как же мерзко от мысли, что меня обязуют славить семью, которую я всей душой ненавижу. Ни за что там не появлюсь! Не дождутся!
Эта запись действительно является последней.
Можно бы было вернуться к самому началу. Изучить то, что я пропустила в погоне за правдой. Но, если честно, после столь тяжелых записей читать о хорошем совсем не хочется. Я так прониклась чувствами Альфии, что вместе с ней предка Фильфиневичей возненавидела.
Абсурд, но эти эмоции накладываются и на Диму. Едва он появляется в моей комнате, хочется его прогнать.
— Ты ревела, что ли? — недоумевает этот беспроглядный кретин. — Глаза красные… И нос…
— А ты свихнулся, что ли?! — гаркаю на него в ответ. — Я не плачу!
Он мнется. Не спешит приближаться. И правильно.
— Марка не спасли, — оглашает, наконец, растерянно.
— То есть?.. Что это было? Приступ эпилепсии???
— Да какая эпилепсия… — бормочет приглушенно. Отводит взгляд, прежде чем сообщить: — Яд.
— Яд? — повторяю я потрясенно. Не осознавая своих действий, сползаю с кровати. — Но… Как? Каким образом его могли отравить?
— Вероятно, подсыпали что-то в обед. Примерно за полчаса до нашей встречи.
— Господи… И что теперь? Марк Дмитриевич говорил правду? Убийца все еще на свободе? О, Боже… Я, конечно, знала, что Ясмин ошибаться не может… Но в этом случае, честно признаться, хотелось верить в обратное… Кто же мать этой Ульяны? Если Марк Дмитриевич намекал на нее… Или мне показалось? Как жаль, что он не договорил… А следователь что думает?
— Не знаю, Шмидт, — выдыхает Фильфиневич несколько раздраженно. — Собственно, я здесь по делу. Оденься. Нам нужно пробраться в библиотеку и посмотреть списки сотрудников за тот год, в котором умерла Ульяна.
Никуда с ним идти не хочу. Но и оставить это дело возможности нет. Поэтому я натягиваю поверх пижамы толстовку и бреду за Димой к главному дому.
С порога пробирает дрожь неприятия.
Свежи ведь эмоции Альфии, которой этот дом в один момент стал тюрьмой.
— Ты необычайно молчалива сегодня, — замечает Дима шепотом, едва оказываемся внутри библиотеки.
— Думаю о том, был ли в вашей семье кто-то счастлив… — шепчу с намеренной жестокостью.
— Послушай, Шмидт… — выдыхает, хватая меня за руку. Цедит сквозь зубы: — Не смей никому ничего рассказывать!
— Не волнуйся, — толкаю в тон ему агрессивно. — У меня нет никакого желания бултыхаться в вашем дерьмище!
Поспешно освобождаюсь.
Держусь в стороне, пока Дима открывает тот самый шкафчик, в котором хранится самая важная документация. Пока он копается в списках сотрудников, беру с полки родословную книгу. Суматошно листаю ее страницы, пока не добираюсь до второй линии.
Дмитрий Эдуардович Фильфиневич.
Дата рождения: 9 февраля 1909 года.
Дата смерти: 12 марта 1993 года.
Второй и четвертый управляющий предприятием по изготовлению пеньковых канатов. Человек, под чьим руководством в послевоенное время были выпущены первые стальные канаты. Легендарная фигура в истории рода Фильфиневичей, сумевшая вернуть «ФИЛИНСТАЛЬ» в приватную собственность семьи.
Герой Великой Отечественной войны. Служил танкистом в составе 1-й гвардейской танковой дивизии с 1941 по 1945 годы. Участвовал в обороне Москвы. В составе своего подразделения сыграл важную роль в остановке немецкого наступления. Также отличился в Сталинградской битве при освобождении города. Был награжден Орденом Красной Звезды, медалями «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».
Супруги: Альфия Назировна Гараева (1912–1937 гг.), Татьяна Давидовна Брик (1918–1966 гг.).
Дети: Авелия Дмитриевна Фильфиневич (1933–1937 гг.), Эдуард Дмитриевич Фильфиневич (1946–2012 гг.), Давид Дмитриевич Фильфиневич (1949–2017 гг.).
Родословная книга, ставшая вмиг непосильно тяжелой, выскальзывает из моих рук и падает на пол.
[1] Юк булсын ул! (татар.) — Исчез бы он!
[2] Кара иблис! Алла каргышы тэшсен! (татар.) — Чертов дьявол! Пусть его проклянет Аллах!
65
Больше здесь находиться не могу!
© Амелия Шмидт
— Вашу мать… — cипит Дима в потрясении. А через миг, после серии рваных вздохов, сокрушаясь, ту же реакцию выдает криком: — Вашу мать!
Только мне больше нет дела до того, что за информация вызвала у него столь бурные эмоции. Чхать даже на то, что нас кто-то может услышать.
«Он женился… Он все-таки женился на другой… Она родила ему детей…» — вибрирует жгучими импульсами в моем посеченном чужими воспоминаниями мозгу.
Как же так? Как так?!
Мечусь между этими кощунственными мыслями и тем чудовищным фактом, что Альфия и Авелия умерли в тысячу девятьсот тридцать седьмом году.
Вот почему злосчастный портрет с их изображением спрятан в темном углу библиотеки. Они не оставили важных следов в истории династии Фильфиневичей. В родословной книге, кроме имен и дат рождения и смерти, не написано ни одного доброго слова! Очевидно, сам Д. память о них не берег.
Боже… Боженька…
Внутри меня разгорается адский котел ревности. Закручиваясь в потоке разбушевавшегося вокруг него эмоций, коптящее пламя высвобождает чувства, которые я, будучи Амелией, никогда раньше не ощущала. А может быть… запрещала себе ощущать.
Что это? Откуда? Почему во мне?
Прижимаю ладони к груди. После перегрева там происходит нечто очень-очень страшное — те самые гнойные раны, с которыми мне прежде всегда удавалось справляться, за чертово мгновение вскипают. Это вызывает боль. Боль, которую я не могу терпеть. Не устояв на месте, разворачиваюсь. И это движение оказывается фатальным — с ним случается прорыв. Ошеломляющий прорыв вековых страданий, обличенных в демонические сущности, имя которым, как говорится в Евангелии, легион[1].
Я больше не могу их блокировать. Не могу! Как ни пытаюсь запихнуть поглубже, из меня буквально хлещет кровавый гной.
Выдох. Вдох.
С громкими рыданиями из меня выплескивается не только боль, но и то гребаное чувство с приставкой «лю», которое человечество считает ее антиподом.
Какая глупость!
Лежа на моем сердце сверху, оно раздавливало его. Находясь внутри него, оно разрывало его. Пускаясь с кровью по телу, оно разрушало все остальные органы.
Когда-то давно… И сейчас.
И все это Фильфиневич пытается объять. С разъяренными криками отталкиваю душегуба.
— Не прикасайся ко мне! Никогда больше! Никогда!
Неудивительно, что этот агрессивный визг поднимает весь дом. Практически
