Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки - Лена Харт

Живое воплощение хаоса, способное разрушить всё вокруг одним лишь своим присутствием.

Мурад.

Господи, он выглядит так, словно его пожевал, выплюнул и прогнал через мясорубку гигантский птеродактиль. Костюм, который обычно сидит на нем как вторая кожа, помят. Галстук съехал набок, будто пытался сбежать с места преступления. Волосы, всегда уложенные волосок к волоску, торчат в разные стороны.

А еще от него исходит особый аромат. Не его обычный дорогой парфюм с нотами кедра и высокомерия, а нечто иное. Запах детского шампуня с ромашкой, легкой паники и… клубничного джема.

Мой взгляд автоматически цепляется за источник сладкого благоухания. На лацкане его пиджака красуется яркое, жизнерадостное пятно.

Он останавливается у моего стола. Не проходит мимо, как обычно, а именно останавливается. И наклоняется.

Ко мне.

Окружающее пространство мгновенно становится плотнее. Я ощущаю тепло его тела, хотя между нами еще добрых тридцать сантиметров делового этикета. Запах джема смешивается с его одеколоном, и получается какой-то безумный коктейль, от которого кружится голова.

Мурад молча кладет на мой идеально чистый стол… плюшевого мишку. Одноглазого. До боли знакомого.

Его лицо так близко, что я вижу тень щетины на его скулах. Крошечный шрам над бровью, которого никогда раньше не замечала. Усталость в темных глазах.

— Амина забыла его в машине, — голос хриплый и низкий.

Задерживаю дыхание. Если вдохну, непременно совершу глупость. Например, закрою глаза или, того хуже, качнусь ему навстречу.

Соберись, Петрова. Перед тобой просто босс. Просто измученный, растрепанный, пахнущий детством и домашним уютом босс, который смотрит на тебя так, словно…

Так, стоп.

Отшатываюсь назад, пряча панику за профессиональной улыбкой.

— Доброе утро, Мурад Расулович, — придаю своему голосу ровность и прохладу, мысленно аплодируя выдержке. — Я подготовила предварительный отчет по поставщикам для встречи в одиннадцать. И вот список кандидатов на должность няни, могу начать обзвон прямо сейчас.

Протягиваю ему папку, старательно игнорируя плюшевого диверсанта, который смотрит на меня своим единственным глазом с немым укором.

Мурад берет папку, но не смотрит на нее. Его взгляд прикован ко мне. И это не взгляд начальника на ассистентку. Это взгляд мужчины на женщину, которая убежала от него на рассвете, как Золушка с неправильно выставленными приоритетами.

— Спасибо, Марьям, — произносит он слишком тихо.

Дверь его кабинета закрывается, оставляя меня в тишине, наедине с плюшевым мишкой, который одиноко сидит на моем столе.

Беру игрушку в руки. Он мягкий и пахнет Аминой, ее детским шампунем, сладостью и беззащитностью. Закрываю глаза.

Так, Петрова, соберись. Он всего лишь красивая игрушка, а ты — его ценная, но всего лишь сотрудница. Переключись на свои мечты: представь, как однажды откроешь ту самую кондитерскую, где на витринах будут стоять изящные ряды розовых макарунов, витающий в воздухе аромат свежей выпечки будет наполнять каждое утро, а с каждым новым клиентом ты будешь чувствовать вкус настоящей независимости.

Не думай о его наклоне, аромате, о том, как пристально и глубоко он смотрит на тебя.

Весь день превращается в изысканную пытку под названием «гляделки». Я приношу ему кофе в десять. Он поднимает глаза от монитора, и его взгляд задерживается на моем лице. Жар приливает к моим щекам, и я быстро ретируюсь.

В половине одиннадцатого он вызывает меня, чтобы уточнить детали контракта с новым поставщиком. Я стою у его стола, смотрю в бумаги, но боковым зрением замечаю, как он разглядывает мои руки, профиль и выбившуюся из пучка прядь.

— Марьям.

Поднимаю глаза, наблюдая, как он встает из-за стола, обходит его плавным движением и медленно тянет руку к моему лицу.

Время замирает. В голове проносятся варианты действий: отшатнуться, замереть, притвориться статуей…

Его пальцы едва ощутимо скользят по моей щеке, осторожно убирая выбившуюся прядь волос, и от этого прикосновения по всей спине разливается тепло, заставляя меня затаить дыхание.

— У тебя… ресница на щеке, — говорит он, убирая руку.

Моргаю и поднимаю взгляд на него, чувствуя, как его глаза, скрывающие все эмоции за маской спокойствия, будто прожигают меня насквозь, а воздух в комнате становится тяжелым от напряжения, которое словно повисло между нами после его едва ощутимого прикосновения.

— Спасибо, — выдавливаю я.

Пулей вылетаю из кабинета, гадая, была ли там ресница. Проверяю лицо в зеркале уборной три раза. Никаких ресниц. Только румянец, который никак не желает спадать.

Идиотка, Петрова. Тебя должно бесить его вторжение в личное пространство. Так почему же нежеланное тепло разливается в груди, когда он смотрит на тебя так, словно ты… женщина?

Соберись. Подобное состояние всего лишь стокгольмский синдром офисного планктона.

Атмосфера в приемной становится настолько заряженной, что, кажется, воздух вот-вот заискрится.

Даже Светлана из бухгалтерии, проходя мимо после обеда, останавливается и оценивающе смотрит на меня.

— Марьям, милая, ты сегодня какая-то… наэлектризованная. У вас все в порядке?

— Более чем, Светлана Игоревна, — цежу сквозь зубы, старательно глядя в экран. — Просто статическое электричество от нового ковра.

— Ага, конечно, — хмыкает она, явно не веря ни единому слову. Присаживается на край моего стола, устраиваясь поудобнее. — Марьямочка, я в твои годы тоже на своего шефа заглядывалась. Понимаю я тебя. Но ты держись, слышишь? Они все одинаковые, эти боссы. Хотя наш-то, конечно, орел! Высота, порода, стать. С таким и в огонь, и в воду… и в декрет.

Я давлюсь воздухом.

— Светлана Игоревна!

— Что «Светлана Игоревна»? — невинно хлопает она глазами. — Я просто говорю.

— У вас там совсем делать нечего? — шиплю, ощущая, как горят уши.

— Дела-то есть, — Светлана поднимается, похлопывая меня по плечу. — Но наблюдать куда занимательнее.

Она уходит, напевая что-то бодрое, а я пытаюсь вернуть лицу нормальный цвет.

И вот когда Мурад уже скрылся в переговорной комнате с японскими инвесторами, звонит телефон. На экране высвечивается: «Изольда Павловна ».

Мое сердце совершает кульбит и падает куда-то в пятки.

— Слушаю, Изольда Павловна, — отвечаю максимально бодрым голосом.

— Марьям Андреевна, — гремит в трубке бас заведующей. — У нас чрезвычайная ситуация.

— Что случилось? Дети целы?

— Физически с ними все в порядке. Но у нас тихий час, а Амина отказывается ложиться спать. Она плачет уже полчаса без остановки. Требует «Марьям» и своего медведя. Мы не можем ее успокоить, она мешает другим детям. Я считаю, вам необходимо приехать немедленно.

— Но… Мурад Расулович…

— Ваш Мурад Расулович не отвечает на звонки, — отрезает Изольда Павловна ледяным тоном. — Девочка в истерике. Вы приедете, или мне вызывать детского психолога и ставить вопрос о привлечении службы опеки?

Закрываю глаза. Вселенная не просто намекает. Она орет мне