Я тебя не хочу - Елена Тодорова
Набив клочками пазуху под майкой, подскакиваю и бегу на выход. Только у двери, увидев кроссовки Фильфиневича, убеждаюсь, что он разулся. Надо же, как мило… Ох, вовсе нет! Вскочив в кеды, вылетаю в коридор. Чтобы запутать оленя, направляюсь в сторону пруда. Но не тут-то было! Дима улавливает, куда я движусь.
— Подожди меня, ведьма! — горланит вдогонку. — Заблудишься же!!!
Недалек от истины.
Успешно миновав лабораторию, сворачиваю не в тот коридор, из-за чего оказываюсь в крыле с тюремными камерами. Там, лишь при первом же взгляде на ржавые прутья, мне становится плохо. Голова идет кругом, тело тяжелеет и ноги подгибаются… Упала бы, если бы демон не подхватил. Когда он прижимает к груди, прячу лицо в изгибе его шеи. Не спрашиваю, куда несет, и в целом ни словом больше не перечу.
Вскоре мы добираемся до коттеджа.
— Не понимаю, зачем ты порвал письмо… — ворчу, пока клеим кусочки. Люцифер молчит, сохраняя угрюмое молчание. Позволяет мне прочитать, но сам при этом будто нервничает — много курит и напряженно вглядывается в мое лицо. — Эта женщина сообщает Альфии о связи с ее мужем… — говорю задушенно. — Твой прапрапрапрадед изменял жене? Эм… Ну это же странно… Он ведь очень сильно ее любил… Как так?..
Не знаю, отчего я так реагирую, но эта информация вызывает у меня острую боль — кажется, словно сотни пчел жалят мою грудь изнутри.
— Ага… Новости из прошлого все лучше и лучше, блядь!
— Эм… Мне пора... — бормочу невнятно. Тяжело дышу. Сердце вспухает, будто над ним не только пчелы поизмывались, но и чья-то невидимая рука отстегала крапивой. — Я пойду.
Выходя из-за стола, не ощущаю почвы под ногами. И все же, прижимая к груди дневник Альфии, заставляю себя двигаться к двери.
— Куда ты? — окликает Фильфиневич. — Мы же договаривались провести вечер вместе.
— В другой раз, бердэнберем минем[1].
Ума не приложу, откуда это обращение берется. Я даже не в курсе, что это значит. Само собой как-то вырывается. Я же просто спешу покинуть коттедж.
Торопливо шагаю между кипарисами, как вдруг… Совсем рядом, по дороге, которая расположена за деревьями, проносится скорая, а за ней — несколько полицейских машин.
— Стой. Не ходи туда, — выбивает запыханно нагнавший меня Фильфиневич.
— Почему?.. Что происходит? — шепчу я растерянно.
— Ни хрена хорошего, — мрачно заключает он.
[1] Бердэнберем минем (татар.) — единственный мой.
60
Ты такой мудак…
© Амелия Шмидт
Когда в коттедж заявляется полиция, я стою перед Люцифером на коленях. Злющим взглядом его прожигаю, пусть и вынуждена смотреть снизу вверх. Ненавижу за то, что заставил облачиться в форму прислуги, чтобы продемонстрировать всем и каждому, что я нужна здесь среди ночи сугубо ради уборки.
— Нет, сейчас ты не можешь пойти домой, Шмидт. Во-первых: это небезопасно. Во-вторых: то, что тебя все это время не было в комнате, наверняка уже заметили. Нужно хоть какое-то алиби, — вот как душегуб аргументировал решение, в котором меня волновало вовсе не то, что он озвучивал.
— Какое алиби, Дима? Ты прикалываешься? Для чего это алиби?
— Просто, блядь, притащи сюда свой сраный инвентарь, Ли, — потребовал душегуб резким тоном, прежде чем начать расчетливо крушить и без того многострадальную гостиную.
И вот он — театр абсурда: Эдуард Дмитриевич, Катерина Ивановна, Саламандра, полицейские — на пороге, Хозяин — на диване, и рядом я, еложу тряпкой по полу.
Эта гребаная сцена открывает мне глаза на то, о чем я ни при каких условиях не должна была забывать.
Мы не на равных. Дима стыдится меня, когда дело касается его близких. Я для него всего лишь жалкая служанка.
Не то чтобы я рассчитывала на нечто большее, чем просто секс… Но вся эта ситуация внезапно ранит. Воспаляются те глубинные гнойники, которые я привыкла залечивать обыкновенным обесцениванием своих чувств.
Господи… Нужно всего лишь восстановить полетевший пофигизм.
Каждый вдох — как перезагрузка системы. Но мое сознание поверх поломанных кодов снова и снова выдает «FATAL ERROR[1]».
«За что ты так со мной?» — генерирует мой мозг бойко, выливая этот вопрос во взгляд.
В один миг кажется, что я этот укор выкрикиваю вслух. Ну, если не я, то упомянутое ранее существо. Оно неотступно бродит внутри меня и наводит смуту.
— Что здесь происходит? — вопрошает Эдуард Дмитриевич строго.
Люцифер же на удивление невозмутим.
— Псарня разбушевалась, устроила погром. Пришлось вызвать Амелию, — поясняет он исключительно флегматично.
Видеть его не могу. Тошно.
Рискую посмотреть на остальных хозяев. В глазах добросердечного Дмитрия Эдуардовича гуляет, будто сквозняк, сомнение. Взгляд Катерины Ивановны выражает более сложную эмоциональную смесь. Есть в нем и возмущение, и грусть, и отвращение.
К кому? Ну явно не к сыну. А значит, ко мне, хоть на меня эта дамочка даже не смотрит.
— Второй час ночи, Дмитрий, — сечет она высоким резким тоном. — Эксплуатация трудового персонала в это время недопустима.
Гнусная Саламандра шевелит губами, словно бы воображая, что все это говорит она. Вот же звезданутая!
Убеждаю себя, что их отношение меня не беспокоит. И все же краснею от негодования. За грудиной вспыхивает малодушная жажда мести. Ничего не могу с ней поделать… Строю планы!
Люцифер спокойно, с присущей его праздной особе ленцой, отбивает:
— Ты же знаешь, как я не люблю беспорядок, мама. И ты знаешь, почему.
Даже злость не мешает мне уловить в этом на первый взгляд хладнокровном напоминании двойственный посыл. Настолько мрачный, что у меня возникает ощущение, будто атаковавшая мое тело дрожь сначала сплющивает мой позвоночник в короткую неподвижную палку, а после столь же неестественным образом его растягивает.
Фильфиневичи, выражая нетерпимость к выданному сыном намеку, сурово стискивают челюсти.
— Вы уволены, — чеканит мать Люцифера.
О-о, ей везет, что прежде чем я понимаю, к кому она обращается, за меня вступается Эдуард Дмитриевич.
— Прекрати, — отрезает внушительно. По негодованию, которое проносится по лицам Катерины Ивановны и Саламандры, догадываюсь, что подобное является редкостью. — Никто не будет уволен. В том, что Амелия вынуждена работать среди ночи, ее вины уж точно нет. Поднимись, девочка, — велит сухо, подбадривая одним взглядом.
Выполнив приказ, неловко отряхиваю юбку.
Внутри все клокочет. Мне не нравится чувствовать себя униженной. И дело даже не в том, какой меня видят присутствующие. На это вообще плевать! Проблема именно в собственных ощущениях.
Но я вмиг о них забываю, когда один из полицейских, тот самый следователь, который ранее нас всех опрашивал, оглашает:
— На территории усадьбы произошло второе убийство.
Это сообщение, будто снежная волна, валит с ног. С трудом
