Я тебя не хочу - Елена Тодорова
— Не может быть… Боже мой… Только не это… — шепчу бессвязно. Пока не осмеливаюсь задать главный вопрос: — Кто?
— Мария Кравченко.
Это тот самый случай, когда хочется орать, но нет ресурса и слова выдохнуть.
Мария? Маша? Та самая Машка?
— Нет, нет… — выталкиваю в какой-то момент. Ощущение сюрреалистичности происходящего достигает пика. — Этого не может быть… Не может… Бред… Кто это придумал?! Рехнулись, что ли, так шутить?!
Все смотрят на меня такими глазами, будто это я несусветную дичь несу.
— Похоже, грядет истерика, — задвигает следователь. — Скажите ребятам из скорой, чтобы зашли с успокоительным.
Счастье, что в этот самый миг трезвонит мобильный правоохранителя, и я машинально затыкаюсь, так и не успев высказать все, что я думаю об их чертовой бездарной работе!
— Нашли что-то? Где именно? — деловито бубнит в трубку усатый. Паузы, во время которых он слушает ответы звонящего, занимают от силы пару секунд, а мне вдруг кажется, что они длятся вечность. Судя по напряженным лицам остальных, не мне одной. — Эксперта позвали? Так а какого хрена ты мне звонишь, Вася?! Я вас должен учить работать? Ничего самим не трогать! Криминалисту дорогу! Мы после него! Я? Я сейчас буду! — рявкнув, отключается. А после, окинув нас всех подозрительным взглядом, припечатывает: — В одной из спален обнаружено орудие убийства.
С этого сообщения начинается гребаная суета.
Как только правоохранители спешно покидают коттедж, все мы, естественно, бросаемся следом за ними.
— Не надо туда идти, — пытается тормознуть меня Дима, смея удерживать за локоть.
— Отвали! — гаркаю на него я.
Вырвавшись, бегу за толпой.
Но Люцифер не отстает. Догоняет, перехватывает поперек тела и утаскивает в кусты.
— Какого хера ты на меня злишься? — толкает ирод с претензией.
Это вызывает у меня затяжной нервный смех.
Сердце бьется в горле, когда, наконец, кричу ему в лицо:
— Дима, ты реально тупой, если не понимаешь причин!
Взъерошенные волосы придают образу Фильфиневича несвойственную ему взбалмошность, ложащиеся тенями на щеки длинные ресницы — мистичность, а агрессивно гуляющие мышцы — определенную мрачность.
Злюсь, что в такой тяжелый момент фокусирую на всем этом внимание.
— Я хочу, чтобы ты сказала, что не так, — давит демон жестким тоном.
«А я хочу послать тебя в зад», — шиплю я мысленно.
Но решаю все же сначала расставить все точки.
— Ты стыдишься меня?
— С чего вдруг? — толкает он с совершенно неправдоподобной небрежностью, будто бы налегке.
И краснеет.
Смущенный лживый олень!
— С того, что ты стыдишься признать сексуальную связь со мной! — выпаливаю я в психах. — И не делай вид, что ты переживал, чтобы меня не уволили! Плевать ты на это хотел!
— Что за бред? — упорно открещивается душегуб. — Дупля не отстреливаю, в чем суть проблемы. Мало ли с кем я сплю. Мне что, обо всех случаях отцу с матерью сообщать? С какой стати? Вопросы риторические, если что. С реакциями не утруждайся.
Внутри меня поднимается волна ярости, детонатором которой, как ни странно, является боль.
Заряжаю Фильфиневичу ладонью по роже.
— Удар риторический, если что. С реакциями не утруждайся.
— Ты совсем идиотка, что ли?! — горланит он свирепо. — Да тебя почти уволили!
— Вот лучше бы уволили! Осточертел этот цирк!
Треснув еще несколько раз его по лицу, заставляю себя отпустить.
— Ну и катись! Богиня Дура!
— Сам ты дурак, Идол!
В надежде, что избавилась от ублюдка, бегу к главному особняку. Однако он какого-то дьявола уплетается следом.
Застываем у крыльца, в оцепенении наблюдая за тем, как из дома выводят закованного в наручники Марка Дмитриевича.
Удивляет не его причастность к преступлениям. Само преступление.
— Боже… Это все-таки случилось… Мария мертва… — выдыхаю потрясенно.
За что? Почему???
С ненавистью смотрю в глаза ее убийцы.
И вдруг, проходя мимо меня, изверг выдает:
— Свяжись со мной.
Благо, сказано это настолько тихо, что в шуме буйствующих вокруг нас звуков эту дегенеративную фразу слышим лишь я и притомивший меня своим навязчивым присутствием в моей жизни Люцифер. Иначе вопросов бы ко мне было немерено. Хватит нам яростной атаки душегуба.
— Сволочь. Я так и знал, что это ты, — рычит он озверело, набрасываясь на дядю. Прежде чем полиция удосуживается среагировать, присаживает родственника головой в лоб. С такой силой, что мигом брызгает кровь. Я со всхлипыванием зажмуриваюсь, тогда как Дима продолжает кричать: — Тварь! Всю семью под трибунал пустил! Надеюсь, ты сгниешь в тюрьме! Там тебе самое место!
Когда я осмеливаюсь открыть глаза, Фильфиневич сражается с оттянувшими его в сторону правоохранителями,
— Дмитрий! Ты делаешь все еще хуже! — вопит Катерина Ивановна в попытке усмирить сына.
Он, и правда, затихает. Переводит взгляд на мать. Тяжело дыша, так пронзительно смотрит, что меня накрывает дрожью. А этой гусыне хоть бы что!
— Я… Всегда я виноват… — хрипит, выдавая настоящую концентрацию боли.
По моих щекам сбегают тоненькие, но одурело горячие слезы. Хорошо, что Диму уводит отец.
Я разворачиваюсь и шагаю в противоположную сторону. С неистово тарахтящим сердцем бреду к себе. Вытираю слезы кулаками, но так и так ничего толком не вижу. Двигаюсь по большей части интуитивно. Учитывая, что сегодня обычно темная громадина светится как елка, у моей интуиции есть вполне реальные маяки.
Как же сложно находиться внутри дома! Невыносимо.
Поплывший взгляд то и дело выцепляет тень Марии — в гостиной, в кухне, в коридоре, у дверей ее комнаты и даже в душе… Когда я выхожу из ванной, во всех этих местах полно слуг. Ни с кем не разговариваю. Иду в свою спальню и закрываюсь изнутри на замок.
В кровати еще около часа плачу. Дневник Альфии лежит у подушки. Хорошо, что я додумалась спрятать его под юбку униформы. Вот только вернуться к чтению я не могу. Задвигаю поглубже и устало прикрываю глаза.
Уже во сне ощущаю давление горячего мужского тела. Он атакует со спины. Но меня, вопреки логике, не охватывает страх. Вздрагиваю по другим причинам. Пока в груди все сжимается, по конечностям летит ток.
— Это я, — шепчет Дима спешно, полагая, что испугал меня.
Я разворачиваюсь. Хочется думать, что смотрю на него с немым укором. Его глаза больным блеском горят.
— Прости, что так поздно.
По крайней мере, он краснеет.
— Сколько сейчас?
— Почти четыре. Пришлось ждать, пока во всех комнатах погаснет свет.
Я вздыхаю.
— Тут спать-то часа два от силы, Дим…
— Похрен... — толкает без промедления. — Обними меня, Ли.
Смотрю в полные муки глаза и понимаю, что как бы ни злилась, не могу его прогнать. Не сегодня.
Подавшись вперед, обвиваю шею Фильфиневича руками. А он вдруг съезжает ниже и
