Я тебя не хочу - Елена Тодорова
— Не смей вырываться, — чащу раньше, чем чувствую какие-либо попытки освободиться. — Мне страшно! Я заору!
Он не произносит ни слова. Только крепче сжимает мою кисть. А после… удобнее переплетает наши пальцы. По моей руке тотчас поднимается колючее тепло. И ползет оно так высоко, что, в конце концов, вынуждено спуститься с лица на грудь. Я согреваюсь. Но лишь после натужного вздоха понимаю, что успокаиваюсь.
Едва это происходит, в голове, словно вспышки, начинают проноситься другие сцены из прошлого. Альфия, красавчик и их дочка за обеденным столом, у камина, с книгами на диване, у новогодней елки… Боже, ну и воображение!
— Дима, — выдыхаю, едва шевеля губами. Он не откликается, просто скользит по моему запястью большим пальцем. — В каком году после отмены Рождества возобновилась традиция наряжать елку?
— Я не знаю, Шмидт, — протягивает Фильфиневич приглушенно. — Кажется, незадолго до Второй мировой… А может, и раньше. Блядь, я же не энциклопедия. Не знаю.
— Я тоже не знаю… — шелещу упавшим голосом.
И дело не в громкости, а именно в настроении.
Еще один вздох облегчения у меня вырывается, когда преодолеваем территорию дома и, наконец, оказываемся в подземелье. Только вот там настигают уже ощутимые приступы удушья.
— Что с тобой, Ли? — спрашивает Дима, пока я пытаюсь справиться с паникой. В его голосе слышится беспокойство. Но я не в том состоянии, чтобы задумываться, чем оно обусловлено. — Может, вернемся?
— Нет, — отрезаю категорично. — Все в порядке. Сейчас пройдет.
И действительно, каким-то чудом мне удается блокировать это странное волнение. Продолжаем путь, как только я возвращаю себе самообладание.
Мы заранее вооружились фонариками, поэтому входим в мечеть без заминки.
— Сними обувь, — напоминаю Диме у порога.
— Слушай… — бубнит он. — Ну тут же ебически грязно. Не по приколу ходить здесь в носках.
— Тогда стой, как нашкодивший школьник, у двери, — высекаю я, разуваясь. — Достал своим чистоплюйством!
— В моей школе, Шмидт, таких наказаний не применяли.
— Может, только к тебе, Владыка? — поддеваю едко.
Фильфиневич замолкает. Выглядит так, словно задумывается над моими словами. И выражение его лица меняется в зависимости от того, какие мысли блуждают по его черепной коробке. Последняя мина все еще хранит замешательство, но вместе с тем она транслирует желание меня поцеловать.
С чего вдруг?
Вздохнув, шагаю вглубь помещения. Иду прямиком к тому углу, в котором копошилась Альфия. Чувствую некое разочарование из-за того, что тепло, которое получала от контакта с Димой, уходит, но заставляю себя сконцентрироваться на более важных вещах.
Веду лучом света по восточной стене мечети. Арабески оплетают всю ее поверхность — от верха до низа. Я опускаюсь на колени, как это сделала в моем сне Альфия. Прихватываю пальцами край коврика, чтобы завернуть угол, но едва я его приподнимаю, обветшавшее шерстяное плетение рассыпается. Тогда я просто сметаю ошметки, как мусор.
— Твою мать… — шипит возникший рядом со мной Фильфиневич. Не могу пошевелиться, чтобы проверить, снял ли он обувь, потому как все мое внимание сосредоточено на том самом деревянном квадрате, который я видела в своем сне. — Он реально здесь есть.
— Да… — роняю, ощущая, как судорожно сжимается мой желудок.
Подцепляю пальцами нужную дощечку. Она сходу поддается. Откидывая ее на сторону, в потрясении таращусь на образовавшуюся темную щель.
— Эм… Нужно просунуть туда руку… Но… Вдруг там крысы… — бормочу отрывисто, вскидывая на Диму потерянный взгляд.
Он наклоняется и с легкостью срывает с проржавевших гвоздей оставшиеся дощечки, пока дыра в бетоне не становится полностью обозримой.
Крыс внутри не обнаруживаем.
Но… Боже… Есть та самая книжка в лавандовом переплете и пожелтевшие конверты. Когда я беру их в руки, у меня так сильно слезятся глаза, будто в них попал дым.
Вдруг кажется, что я слышу тиканье часов, а за ним… тоненькие крики ужаса. Прохладный воздух касается моей взмокшей спины, и я резко оглядываюсь. Кажется, что в дверном проеме кто-то стоит. Но там никого нет. По крайней мере, из живых существ.
Господи…
Со вздохом вручаю конверты Диме, сама же открываю книгу.
Прежде чем мои глаза выцепляют написанное, я чувствую прилив надежды, словно что-то все еще можно исправить.
«9 июля, 1937 г.
На протяжении большей части ночи терзалась переживаниями. За Диму, за Ави, за свекровь… Да и за свекра, чего греха таить… За будущее всей нашей семьи! Время сейчас тревожное.
Уснула под утро. Подскочила, понимая, что проспала, когда Дима уже собирался на работу. Кинулась вниз, чтобы приготовить завтрак. Молоко убежало, яичница подгорела, гренки прихватились… Я с трудом сдержала слезы! Благо спустился Дима с Ави. Засуетившись, кое-как накормила. Проводив мужа с дочкой до машины, поцеловала обоих и пожелала продуктивного рабочего дня.
После завтрака отправилась в поликлинику. В очереди к врачу встретила Галину Исааковну. Она и поделилась ужасными известиями: Петра Ивановича — нашего общего хорошего знакомого, прекрасного человека и замечательного семьянина, профессора медицинских наук — арестовали! Это третий арест среди наших друзей за этот месяц, а сегодня лишь девятое… И как мне после этого оставаться спокойной? Страшно! Очень страшно жить! Я молюсь каждый день, но вера в лучшее губительно тает.
Врач подтвердил мои ощущения — я беременна. Эта новость вызвала огромную радость. Но к ней добавились и тревоги…»
— Очередная херота, — бубнит Фильфиневич, заставляя меня оторваться от книги, которая, судя по всему, является зеркалом души Альфии.
Захлопнув дневник, прижимаю его к груди с твердым намерением прочитать от корки до корки.
— Осторожно, Дима! — ругаюсь, забирая у душегуба письма, которыми он сотрясает воздух. — С ума сошел! Это ведь древняя вещь! Хочешь, чтобы они рассыпались, как ковер?
— Да пусть рассыплются!
— Что там такого??? — спрашивая, заглядываю внутрь письма.
Больше двух слов выхватить не успеваю, как Фильфиневич выдергивает листок обратно и… рвет на кусочки.
— Ты долбанулся, дурачина? — злюсь, треская его дневником Альфии по голове. — Как смеешь уничтожать документы исторической важности?! Я тебя больше с собой не возьму!
В итоге ор стоит на все подземелье. Ведь Дима тоже рявкает:
— Это касается только моей семьи! Тебе незачем знать, что там написано!
— Ты, наверное, забыл, что это моя находка? — припоминаю, собирая клочки бумаги.
Люцифер препятствует, впиваясь в мои ладони своими чертовыми пальцами. Из-за этого между нами начинается какая-то нездоровая возня, которая грозит перерасти в настоящую драку.
— Мы в мечети, баран! Это святое место!
— Так не спорь со мной, Шмидт! Сдавайся!
Вместо этого я избиваю его дневником. От души. Уверена, что доходит до искр. Жаль, мы не в мультике, и
