Развод. Временное перемирие - Лия Латте
И самое страшное было в том, что он был прав. В компании я была никем. Дома — лишней. Для него — актрисой в его жестоком спектакле.
Он отнял у меня все роли: жены, партнера, хозяйки. И оставил только одну — роль жертвы.
Я подняла голову и посмотрела на большой портрет отца, висевший на стене. Он смотрел на меня со своей обычной, чуть ироничной улыбкой, словно говорил:
«Ну что, дочка, задачка не из легких, да?».
Я помню, как он учил меня вести переговоры:
«Никогда не показывай, что боишься, Катюша, — говорил он. — Даже если внутри все сжимается от страха. Смотри прямо в глаза. Говори четко. Они должны чувствовать твою силу, даже если ты сама в нее не веришь».
Когда он умирал, он взял с меня одно обещание — никогда не сдаваться.
«Ты Измайлова, Катя, — сказал он тогда, сжимая мою руку. — А Измайловы не сдаются».
И в этот момент, глядя в его глаза на портрете, я поняла, чего на самом деле добивается Кирилл. Компания была лишь инструментом. Его настоящей целью была я. Моя воля. Мое самоуважение.
Он хотел не просто забрать бизнес. Он хотел доказать, что я без него — пустое место. Хотел, чтобы я сама в это поверила, чтобы приползла к нему, сломленная и побежденная, признав его полное превосходство.
Нет.
Я не доставлю ему такого удовольствия.
Я встала. Ноги все еще были ватными, но внутри, сквозь толщу боли и унижения, начал пробиваться тонкий, но крепкий росток холодной, звенящей ярости.
Он хочет пытку? Он ее получит. Но он ошибся, если думал, что я буду просто пассивной жертвой в его театре. Если это спектакль, то я тоже могу внести правки в сценарий.
Я вышла из кабинета. В доме было тихо. Они с бабушкой, видимо, уже спали, наигравшись в свою идиллию.
Я прошла через гостиную, мельком взглянув на блокнот, лежавший на столе. Список желаний. Его новая игра, в которой я была лишь раздражающим препятствием на пути к счастью.
Хватит.
Хватит играть в его игры, реагировать на его ходы. Нужно действовать самой. Не дома, где он установил свои правила. А там, где я проигрываю по-настоящему. На работе.
Кирилл сказал, что я — тень. Что немцы смотрели на меня со скукой. Что я жалкое зрелище. Может, и так. Я привыкла носить строгие, закрытые костюмы, как у отца. Я пыталась копировать его стиль, его манеру говорить, думая, что это придаст мне веса. Но я не отец.
И эти седовласые мужчины в дорогих пиджаках не видели во мне равного партнера. Они видели девочку, которая надела папин пиджак и пытается играть в бизнес.
Хорошо. Если они не хотят слушать мой ум, они увидят что-то другое. Сила женщины не только в интеллекте.
Я поднялась наверх, но не в гостевую комнату, а в нашу бывшую спальню, в огромную гардеробную. Я прошла мимо его ряда идеально отглаженных костюмов, не удостоив их взглядом, и открыла свою секцию.
Ряды строгих брючных костюмов, серых, черных, синих. Моя униформа. Моя броня, которая больше не защищала, а лишь делала меня невидимой.
Я рылась в дальнем углу, за чехлами с вечерними платьями, пока не нашла то, что искала. То, что я купила когда-то для романтического ужина с Кириллом, но так и не решилась надеть на работу, считая слишком откровенным.
Юбка-карандаш из тонкой черной кожи, которая сидела как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб. Я помнила, как Кирилл, увидев меня в ней в примерочной, потерял дар речи. И шелковая блузка цвета слоновой кости с V-образным вырезом, достаточно глубоким, чтобы притягивать взгляды, но не настолько, чтобы выглядеть вульгарно.
Я достала их и повесила на зеркало. Это была не просто одежда. Это было заявление. Новая стратегия.
Я устала быть «дочерью своего отца». Пора было стать собой.
Если они не уважают во мне руководителя, пусть хотя бы начнут смотреть на меня как на женщину. А когда мужчина смотрит на женщину, он теряет концентрацию. Он становится уязвимым.
И тогда то я и нанесу удар…
Глава 16
Утро я встретила не в постели, а перед зеркалом в гардеробной. Ночь прошла без сна, в холодном, звенящем отчаянии, которое к рассвету переродилось в стальную решимость.
Слова Кирилла, его жестокий приговор, все еще звучали в ушах, но они больше не вызывали слез. Только ярость.
«Я буду смотреть, как ты ломаешься».
Нет. Сегодня ломаться будут другие.
Я не пошла на завтрак. Мысль о том, чтобы снова увидеть эту сцену — его заботливое лицо, склонившееся над бабушкой, ее счастливая, слепая улыбка — вызывала приступ тошноты. Сегодняшнее утро принадлежало только мне.
Моя новая броня, приготовленная с ночи, уже ждала меня.
Юбка из тончайшей черной кожи легла на бедра как вторая кожа, хищно обрисовывая каждый изгиб.
Шелковая блузка цвета слоновой кости прохладной волной скользнула по плечам, ее V-образный вырез был на грани приличия, на грани фола. Он не кричал, он шептал. Обещал. Провоцировал.
Высокие шпильки. Непрактичные, неудобные, но они меняли все: осанку, походку, взгляд.
Я закончила образ жесткими стрелками и помадой винного оттенка. Из зеркала на меня глядела незнакомка. Женщина с тяжелым взглядом и чувственным, вызывающе-ярким ртом. Женщина, которая пришла не просить. Она пришла забирать свое.
Когда мои каблуки зацокали по мраморному полу офисного холла, воцарилась тишина. Не просто тишина — вакуум.
Я слышала, как замерло в воздухе жужжание кулера, как оборвался на полуслове чей-то смех. Я шла сквозь строй застывших тел и расширенных зрачков, и каждый шаг отдавался гулким эхом в моей голове.
Это было похоже на выход на сцену. И я знала, что права на ошибку у меня нет.
Игорь, верный пес моего мужа, вышел мне навстречу.
Увидел. Остановился.
Его взгляд прошелся по мне сверху вниз — медленно, оценивающе — и на мгновение в нем промелькнуло что-то первобытное, мужское, прежде чем он снова натянул на лицо маску вежливого презрения.
— Доброе утро, Екатерина Алексеевна, — в его голосе было чуть больше яда, чем обычно. — Неожиданный образ.
— Привыкайте, Игорь, — бросила я, не сбавляя шага. — В этой компании многое изменится.
Я не пошла сразу в свой кабинет. Я сделала круг почета по опен-спейсу. Я хотела, чтобы они все меня увидели. Чтобы поняли, что вчерашняя заплаканная девочка, провалившая переговоры, умерла. И на ее похороны пришла
