Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
Венди властная, даром что кроха, она почти не оставила Мэрилин сил на кого-либо или что-либо, кроме себя. Все, что любила Мэрилин прежде, теперь в обязательном порядке проходило «ценз Венди». Она открыла в сердце Мэрилин уголки (да что там – целые залы), о которых Мэрилин даже не догадывалась. Мэрилин узнала, что любви свойственны приливы и отливы, только в отличие от морских и океанских они четких линий не имеют, от них не знаешь, чего ждать. Волевая и доводящая до исступления – такова Венди. И это с ее младенческого личика на Мэрилин впервые глянули Дэвидовы темные глаза.
Но разве ей объяснишь? Не скажешь ведь: «Благодаря тебе я поняла, что мое сердце – это бездна, где блаженства и отчаяния по пятьдесят процентов». И уж точно лишним будет откровение: «Ты умудрилась и озарить мою жизнь смыслом, и разрушить ее». Лишь полгода Мэрилин принадлежала Венди безраздельно. Это время (айовская зима, от которой они – девочка с девочкой – спасались под ворохом одеял) прошло в открытиях типа «У тебя носик точь-в-точь как у моей мамы» и «Для посторонних ты просто таращишься, но я-то умею читать по твоим глазкам». А потом родилась Вайолет – и обеспечила Мэрилин отговоркой: «Теперь у меня двое на руках, а значит, любой промах можно смело списывать на переутомление».
Айви: девочка, умершая, не успев родиться. Агония боли за дочь и за внучку, что накрыла Мэрилин много лет назад, теперь вернулась. Нет, так нельзя. Надо собраться. Переключить мысли. Странно, например, что Венди не подумала о втором имени для Айви. Совсем как Дэвид в случае с Грейс – но Дэвиду простительно. Представить только, как он, практически уверенный, что останется вдовцом, сидит в палате с новорожденной дочерью! Какие уж тут упреки.
Стеснило грудь. Быть может, ненависть Венди не так сильна, как всегда казалось Мэрилин, – не зря ведь в голубом листке, который Мэрилин только что сунула обратно в ящик, над датой смерти напечатано: «АЙВИ МЭРИЛИН ЭЙЗЕНБЕРГ».
Через некоторое время, уже у двери, Мэрилин сильно удивила Венди, да и себя заодно, – вдруг обняла дочь, причем обеими руками.
– Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю, правда?
Венди окаменела.
– Ну мам! У нас тут что – съемки мелодрамы?
– Ты мою жизнь не разрушила, Венди. Совсем наоборот. И я готова повторить это тысячу раз.
– Ладно тебе, мам. Сама знаю, что чудовищем была.
Мэрилин вгляделась в лицо старшей дочери. Отыскать бы черты, что не изменились с айовских времен, когда каждое утро было отмечено ледяным оцепенелым полусном. Закружилась голова, и перед Мэрилин будто кто пролистнул флипбук с эффектом объемных изображений: Венди предстала поочередно во всех своих ипостасях, начиная с младенчества и заканчивая собой нынешней – удивительно, неожиданно уверенной в себе женщиной. Наваждение длилось считаные секунды.
– Мам, на твоем месте я бы себя придушила.
– Ничего подобного. – Мэрилин отвела от лица Венди непослушную прядку волос. – На моем месте ты бы делала, что в твоих силах: рук не опускала бы, надежды не теряла, а через несколько десятков лет приехала бы к дочке в гости на ланч с вином и сигаретами. – (Кто бы мог подумать, что Венди из всех испытаний выйдет победительницей? Ее старшенькая не сломлена, и это искусство – гнуться, но не ломаться – она постигла сама.) – Ты бы ахнула, родная, увидев, какой потрясающей женщиной стала твоя девочка.
1996
Джиллиан Ливин спасла жену Дэвида, и этот факт продвинул их отношения: до некоторых пор просто коллеги, Джиллиан и Дэвид застыли на границе нового статуса – сообщников. Завертелось однажды вечером. Джиллиан возникла в его кабинете. Вместо белого халата на ней была байкерская кожаная курточка, несовместимая с больничной обстановкой.
– Ты домой? – спросила Джиллиан.
Дэвид ответил не сразу. Он возился с портфелем – пряжка никак не застегивалась.
– Не совсем.
– Я решила заскочить куда-нибудь поужинать. Может, вместе поедем?
Дэвид оставил пряжку в покое:
– Вместе?
– Не хочешь – как хочешь.
Джиллиан улыбнулась Дэвиду, и он покраснел. Он столько времени проводит в женском обществе, но никто – включая жену – таких взглядов ему не дарит. Раньше Мэрилин примерно так смотрела, теперь – нет. Расклад у них следующий: одна дочь с крайне серьезными проблемами, три другие просто требуют повышенного внимания. Дэвид с Мэрилин вернулись в семейную жизнь, как солдаты возвращаются из боя, – контуженными. Или как освобожденные заложники – щурясь на солнце.
– Ну почему же? Едем. Только мне надо позвонить.
Джиллиан вскинула руки:
– Тогда я пока запру подсобку. Все, не буду мешать.
Еще несколько месяцев назад Дэвид с Мэрилин пережили метаморфозу – превратились в тандем, измотанный заботами о Венди. Теперь они только и знают, что консультироваться с врачом, кормить Венди по часам да вести учет времени, которое старшая дочь проводит вне дома. Еще они – пара заговорщиков – подслушивают под дверью ванной: а не вызывает ли Венди рвоту после еды? И перебрасывают друг другу Грейси, точно мячик, и взаимно зудят в уши: помни про двоих средних, не забудь поздравить Вайолет – она получила какой-то там приз от издательства «Трапиз Букс» за сочинение по хемингуэевскому рассказу «Белые слоны», а Лизу таки зачислили в команду по водному поло. Много месяцев подряд они с Мэрилин по вечерам валятся на кровать и отключаются – как товарищи, а не как супруги. Нет, они с Мэрилин не рявкают друг на друга и не шипят – но вот чтобы поговорить о чем-то, кроме девочек, кроме собаки, кроме домашних дел, такого больше нет. И это нервирует Дэвида сильнее, чем все проблемы, вместе взятые. Им с Мэрилин выпали тяжелые годы – они справились. Тогда – прежде – они умели удивлять друг друга, потому и сдюжили. Ничто не предвещало кризиса, и Дэвид не успел подготовиться к супружеской любви навыворот, к фальшивой нормальности отношений.
Джиллиан, наверно, подумала, что Дэвид решил предупредить Мэрилин. А он позвонил в больницу, где вот уже пару месяцев дежурил по вечерам. Наврал в трубку про чрезвычайные обстоятельства: мол, не ждите, не приеду.
Дэвид выбрал столик у окна –
