Добрые духи - Б. К. Борисон

Я качаю головой, потом поднимаюсь на носочки и прижимаюсь губами к его губам. Поцелуй короткий и целомудренный, но он тянется за моими губами, одной рукой мягко обхватывая затылок, удерживая меня рядом. Он прижимает наши лбы друг к другу, легко задевая мой нос своим.

Невозможно мило, и сердце снова делает кульбит в груди.

— Я буду у бара. Дай знак, если понадоблюсь.

— Какой знак?

Он задумывается.

— Ты умеешь изображать птичий крик?

Я улыбаюсь.

— Я бы попросила тебя показать, но мне немного страшно, что может случиться.

В его глазах вспыхивает веселье.

— Тогда пусть будет сюрприз, — он хлопает меня по боку, направляя в сторону сестры. — Я буду за тобой приглядывать.

— Спасибо.

Я делаю два шага вперёд, чувствуя себя смелой, потом оборачиваюсь, чувствуя себя честной.

— И спасибо, что ты здесь. Я, правда, рада, что ты сегодня постучал в мою дверь.

Выражение лица Нолана смягчается.

— Я рад быть здесь, — он слегка подталкивает меня. — Иди. Только не оставляй меня одного с волками надолго.

Я юркаю прочь, пока не начала сомневаться, подходя к Саманте как раз в тот момент, когда мужчина, с которым она разговаривала, отходит. На ней длинное платье А-силуэта, разумеется, тёмно-синее, волосы стянуты в гладкий хвост. Её внимание цепляется за меня и замирает, осознание доходит не сразу.

Её глаза расширяются.

— Не так уж много времени прошло с нашей последней встречи, — говорю я, подходя ближе и борясь с желанием поправить юбку.

Две недели назад я бы чувствовала себя рядом с ней «до» на фоне её «после» — ощущением собственной неполноценности, с которым я боролась почти всю жизнь.

Но не сегодня.

Может, дело в платье, а может — в эйфории от того, что меня кружил по танцполу мужчина, которому я небезразлична, а может — в тяжёлом, защищающем ощущении взгляда Нолана на моих обнажённых плечах… но единственное, что я чувствую — низкое гудение раздражения. Я до смерти устала выпрашивать крохи привязанности. Не теперь, когда я знаю, что её можно отдавать так свободно.

— Почти год, — говорит Саманта, её голос ровный. Она изучает мои волосы, размышляя, её идеально очерченные, карамельного цвета брови сходятся. — Весной, кажется?

— Похоже на то.

— Ну, ты отлично выглядишь, — улыбка Саманты натянутая. — Платье, конечно, впечатляющее.

— Да, оно хорошее, — коротко смеюсь я. — Мы, правда собираемся этим заниматься, Сэм?

Она ставит пустой бокал из-под шампанского.

— Чем?

— Мы, правда, будем вести светскую болтовню? Мы? — я делаю шаг ближе, стараясь держать голос тихим. Старые привычки умирают тяжело, а конфронтация и так даётся мне нелегко. Я не хочу устраивать сцену, пока мы можем спокойно поговорить. — Ты почти не разговариваешь со мной уже несколько месяцев. Ты не отвечаешь на сообщения и не берёшь трубку. Что происходит?

— Я была занята на работе, — отвечает она, почти не встречаясь со мной взглядом. — Мне увеличили нагрузку, и я курирую новую группу по специальным интересам в отделе корпоративного права. Куча работы, Гарриет. Ничего личного.

Лёд образовывается у основания горла. «Ничего личного». А должно быть личным. Я хочу, чтобы это было личным.

— Звучит здорово, Сэм, но… — я провожу зубами по нижней губе, решая, хочу ли надавить. — Из-за этого ты отдалилась? Из-за работы?

Её строгий вид даёт трещину, обнажая что-то мягкое и ранимое. Но затем исчезает, снова становясь холодной и безразличной. Она так похожа на нашу мать, что мне хочется плакать.

— Я не отдалилась, Гарриет. Я просто занята.

— Не делай так, — говорю я. — Не заставляй меня выглядеть так, будто я всё это выдумываю. Ты меня избегала.

— Я же сказала, корпо…

— Корпоративное право, знаю, — я тяжело сглатываю и заставляю себя быть смелой. — Но я хочу говорить с тобой, Сэм. Не о работе. Я знаю, у нас был тот спор, но я никогда не хотела, чтобы ты отстранялась.

Я показала ей крошечный осколок того, что прячу от всех остальных, и она наказала меня за это. Она до сих пор наказывает меня за это.

— В этом-то и проблема, Гарриет.

— В чём?

— Когда я рассказываю тебе о работе, я рассказываю о себе, — её взгляд снова ускользает, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, куда именно. Мама и папа держат в центре зала, гости тянутся к ним, как мотыльки к огню. — У меня сейчас всё очень хорошо, и мне комфортно. Я не хочу всё испортить.

— Испортить, — тупо повторяю я.

Саманта берёт новый бокал шампанского у проходящего мимо официанта.

— Я на хорошем месте. Мне не нужна семейная драма, чтобы отвлекаться от своих целей.

Смех застревает у меня в горле.

— А, понятно. Ты не хочешь, чтобы я всё испортила.

Она раздражённо качает головой.

— Я не это имела в виду.

— Именно это, — отвечаю я, изо всех сил стараясь удержать голос под контролем. — Именно это ты и имела в виду. Всё, что я когда-либо делала — старалась быть ровно тем, что нужно всем. В итоге семья относится ко мне так, будто я катастрофа. Не понимаю, что я сделала.

Румянец заливает её щёки.

— Ты, правда, думаешь, что старалась, Гарриет? Ты наткнулась на одно препятствие и всё выбросила. Ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти, пытаясь сгладить ущерб, который ты нанесла.

Я отворачиваюсь, чувствуя себя так, будто меня ударили. Это было не одно препятствие. Постоянное несоответствие. Я выбрала собственное счастье, а не разрушение какого-то ложного наследия. Если бы она знала меня так, как я думала, она бы увидела.

Я сглатываю, с трудом встречаясь со взглядом Саманты.

— А потом ты выбросила меня из жизни, когда я больше не смогла притворяться. Не хотелось раскачивать лодку с мамой и папой, да?

Я месяцами пыталась построить мост между нами, но тянулась только я. Иногда мосты не предназначены для восстановления. Мысль о том, что, пытаясь наладить наши отношения, я делала ей хуже, невыносима. Моя мать считала меня эгоистичной и жестокой годами. Полагаю, она не единственная.

Именно то, что я говорила тёте Матильде. Я не вписываюсь.

Я никогда не вписывалась. Может, мне стоит перестать пытаться.

— Неважно, — тихо говорю я, уже выискивая взглядом Нолана в толпе. Квартет как раз начал что-то, очень похожее на «Santa Tell Me» Арианы Гранде, и на танцполе пугающе много юристов пенсионного возраста, которые откровенно трутся друг о друга. — Нам не обязательно это обсуждать, — говорю я. — Мы можем… мы можем