Добрые духи - Б. К. Борисон

— Не оставлю. Обещаю. Если только ты сама этого не захочешь. Мы пройдем через это вместе, хорошо?

— Вместе, — повторяет она. Появляется едва заметная улыбка. — Хорошо. Думаю, я готова.

— Почти, — говорю я.

С тех пор как пару часов назад я появился у её дома с огнём магии в венах и отчаянием в животе, меня не покидает одна мысль.

Я обхватываю ладонью её затылок, пальцы запутываются в волосах на шее. Им мешает гладкий, аккуратный пучок, в который она их затянула.

— Что ты делаешь? — она тянет меня за руку. — Ты испортишь мне причёску.

— Знаю.

Магия вспыхивает в моих ладонях, и она замирает. Золотые искры медленно вплетаются в её волосы, распуская их из жёсткого пучка, в который она их собрала. Она издаёт тихий звук облегчения, когда они рассыпаются по плечам, прямые пряди снова закручиваются в локоны, к которым у меня нездоровая слабость. Я провожу большим пальцем по изгибу её уха, и там появляются ягоды остролиста, уютно устроившиеся в золотом гребне.

— Вот, — я изучаю результат, довольный. — Так лучше.

Вишнёво-красные губы Гарриет изгибаются в улыбке.

— Это было необходимо.

— Более чем.

Я беру её за руку и тяну ко входу. Чем быстрее мы войдём, тем быстрее сможем уйти.

— Теперь ты выглядишь как ты.

— В отличие от…

Я снимаю шерстяное пальто, как только мы проходим двери, и отдаю его сопровождающему слева. Я перехватываю его прежде, чем он успевает помочь Гарриет с её пальто, разматываю тяжёлый пояс у неё на талии. Стягиваю пальто с её плеч, и она слегка вздрагивает, когда я провожу большим пальцем вдоль обнажённого позвоночника. Я быстро целую её в затылок и наклоняюсь, чтобы прошептать на ухо.

— В отличие от женщины, которая позволяет другим не замечать её. Помни, кто ты, Гарриет. И помни, что ты не одна.

Я передаю её пальто и направляю её вперёд.

— Пойдём найдём выпивку.

Гарриет резко выдыхает.

— Пойдём.

Её мать находит нас раньше, чем мы шампанское.

Она приветствует Гарриет двумя воздушными поцелуями в обе щёки, на губах — вежливая, отстранённая улыбка. Она выглядит так, будто почти не постарела с того первого воспоминания. В её тёмно-русых волосах нет ни единого седого волоска, на лбу — ни одной морщины.

Выдают возраст только глаза. Глаза выглядят уставшими.

— Гарриет, — говорит она, всё с той же вежливой и холодной улыбкой. Её взгляд скользит вниз, затем вверх. — Ты в фиолетовом.

Не «здравствуй». Не «с праздниками». Критика — поданная так же небрежно, как бумажные рождественские короны, которые моя мать раньше делала из старых рыболовных журналов.

Во мне вскипает яростная защитная злость, переплетаясь с магией. Но Гарриет не поддаётся и не ломается. Она улыбается.

— Да, — её взгляд находит мой. — Красиво, правда?

Я чертовски ею горжусь. Подмигиваю ей.

— Я, кажется, чётко обозначила тёмно-синий, — говорит её мать.

— Да, — отвечает Гарриет, поворачиваясь к ней, голос спокойный. Единственная уступка нервам — лёгкая дрожь в руке. — Ты прекрасно выглядишь, мам. Всё выглядит прекрасно. Ты замечательно всё организовала.

Её мать игнорирует комплимент.

— И твои волосы.

Улыбка Гарриет чуть гаснет.

— Да?

— Они… другие.

— Я обычно так их и ношу, — говорит Гарриет. Она касается гребня, устроившегося за ухом. — Ну. Чуть наряднее, чем обычно.

Губы её матери кривятся.

— Чуть наряднее, — повторяет она сухо.

Я делаю шаг ближе и кладу ладонь на поясницу Гарриет.

— Считаю, она выглядит прекрасно.

Я говорю это как угрозу. Тем же тоном, каким, вероятно, сказал бы: «Надеюсь, ты подавишься своим клюквенным мартини» или «Тебе стоит глубоко стыдиться себя» или «Салфетки, которые ты выбрала, совершенно не сочетаются с серебром на этом показном празднике богатства».

Полное внимание Донны Йорк — странно пугающее. Из неё вышел бы отличный сотрудник в офисе полтергейстов, если бы в загробной жизни ей вдруг понадобилась работа.

— А это кто? — спрашивает она.

Гарриет чуть прижимается к моей ладони.

— Нолан. Мой друг.

— Друг, который не вписан в ответ на приглашение, — её лицо поэтапно скисает. — Ты не упоминала его, когда мы обсуждали это по телефону на днях.

— Это было спонтанно. Я не была уверена, что он сможет прийти.

— Похоже, ты приняла несколько таких решений.

Её верхняя губа едва заметно приподнимается в насмешке, прежде чем включается воспитание, и черты лица снова разглаживаются. Я видел статуи с более тёплым выражением лица.

Эта женщина. Воспоминания Гарриет о ней были слишком добры — подсвечены врождённым оптимизмом Гарриет. Реальная Донна Йорк — как если стереть слой пыли со старого зеркала и наконец, увидеть отражение. Я вижу все её изъяны.

Я отбиваю пальцами ритм по спине Гарриет, пока мы втроём стоим в неловком молчании. Совершенно не спешу его заполнять и высматриваю официанта с шампанским. Гарриет тихо отбивает такт под «Little Drummer Boy», который играет струнный квартет в углу. Донна смотрит на меня краем глаза, я держу лицо непроницаемым. Мне не нужно ни её одобрение, ни её принятие, и, похоже, она это знает.

— Чем вы занимаетесь, Нолан?

— Я работаю в аудите, — отвечаю я с самодовольной ухмылкой.

Гарриет фыркает.

— Вот как? У лавки какие-то проблемы?

В её голосе слишком много злорадства.

Улыбка Гарриет исчезает, и моя рука ползёт выше, большой палец скользит по обнажённой коже чуть выше гладкого выреза её платья.

— Нисколько, — ровно говорю я. — То, что Гарриет сделала с лавкой — впечатляет. Вы должны гордиться её достижениями.

Последнюю фразу я произношу с явным ядом.

Гарриет рядом со мной задерживает дыхание, готовясь к тому, что сейчас изольётся изо рта её матери. Но либо Донна Йорк меня не услышала, либо за последние три минуты решила принять обет молчания, потому что она без единого слова уплывает прочь, с вежливой улыбкой приветствуя белокурую пару, увешанную шёлком и жемчугом.

Пожалуй, лучший исход из возможных.

— Тебе не обязательно было это делать, — говорит Гарриет, подзывая официанта с шампанским. — Я могла бы в один год получить Нобелевскую премию мира и выиграть «Дайтона 500», и моя мать всё равно нашла бы, чем быть недовольной.

— А что такое «Дайтон 500»?

— Автогонка, — объясняет она. — Ты, правда, о нём не слышал?

Я пожимаю плечами. Мне всё равно.

— Не могу сказать, что мне это хоть сколько-нибудь интересно.

— Ну…

Её взгляд скользит по залу, по всей этой роскоши. Огромные масляные картины на стенах, золотые, мерцающие тарелки.

Красивые люди в красивых одеждах, гнилые до самого нутра.

— А на танец со мной у тебя интерес найдётся?

— Вот тут я, пожалуй,