Защитница Солнечного Трона - Олег Крамер

– Или милосердие, – возразила Мерит. – Принятие даров.

Лицо Рамоса оставалось непроницаемым.

– Мы не можем знать наверняка. Что, если все варианты верные?

Жрица не знала, что заставило ее протянуть руку. Она вспоминала свет солнечной ладьи, освещающей все от скромного до великого. Вспоминала свою клятву Серкет. Вспоминала их дружбу с Нефертити, выкованную задолго до столицы и дворцовых интриг, до царского трона и даже до благословения Хатхор, этого мучительного дара…

– Чаша, – сказала она. – Дар. Жертва во имя жизни.

– Мерит, нет! – Рамос перехватил ее запястье, но, когда их взгляды встретились, девушка прочла в глазах воина не приказ. Не недоверие. Страх – за нее.

– Я чувствую, что так правильно, – просто сказала она.

Доли мгновения в нем боролся долг, недоверие к чародейству Серкет и нечто новое, пока не облеченное в слова. А потом медленно, будто против воли, он разжал пальцы.

– Я верю тебе.

Мерит подхватила чашу.

Ничего не произошло.

Миг.

Второй.

И снова где-то в глубине коридоров прозвучал чей-то протяжный потусторонний крик. А потом каменный блок с тихим скрежетом начал опускаться в пол, открывая новый проход, плавно уходящий вниз.

Рамос посмотрел на нее так, что у Мерит невольно перехватило дыхание. К проходу он направился первым.

– Вот и все, – прошептал Анхаф. – Сердце оскверненной гробницы.

Дрожащей рукой он указал на письмена, тянущиеся по стенам, перемежавшиеся знакомыми изображениями Богов и Стражей Дуата. Кое-где различим был силуэт женщины в белых одеяниях, с венцом царицы, украшенным уреем. Но лицо ее было словно выскоблено, а в защитном круге шен не осталось имени.

Мерит прошла немного вперед. Ее взгляд выхватывал строки, даже те, что были уже тронуты безжалостным временем, и сердце заколотилось сильнее. Тихо она прочитала вслух:

– В моей воле не пройти очищение, ибо не верю я рукам бальзамировщиков, служителей Инпу, и словам певцов Усира, обещающим справедливый суд.

В моей воле остаться здесь, в этих стенах, бродить по этим залам, даже когда имя мое будет забыто, а тело истлеет.

Кровь древних цариц пробудит меня, побежит по моим жилам,

И вернусь я живая и обновленная, оставив здесь саркофаг чужой плоти…

– О Боги! Нефертити… – выдохнула Мерит и устремилась вперед, к запечатанным дверям.

Рамос и остальные поспешили за ней. Смесь ужаса и решимости наполняла сердце жрицы, когда она протянула руку.

Браслет Аменхотепа потеплел, поймал блик далекого невидимого света, и печать раскололась.

Глава 24

Обитель царицы

Двери распахнулись без единого звука, словно их вес был лишь иллюзией. Словно не прошло нескольких веков. Невольно Мерит замерла. Жрица знала, что они и без того переступили уже границы запретного, неведомого. Что весь путь, который они проделали, лежал где-то между Дуатом и миром живых, не принадлежал ни одной реальности до конца. Но сейчас ее охватил такой ужас, что она не могла бы сбежать, даже если бы захотела, – тело просто не слушалось.

Из глубины гробницы пахнуло нездешним холодом. А еще чем-то плотным и осязаемым, густым и приторным – тленом, увядшими цветами, дорогими, но давно сгнившими благовониями.

Было тихо, и мир лежал так недосягаемо далеко… не докричаться, не дотянуться. Мерит не слышала собственное сердце – только дыхание, тихое, прерывистое, хриплое. Не ее дыхание, и не дыхание ее спутников. Они четверо словно вдруг перестали быть живыми и настоящими. Оставалось только это нечто, обитавшее в глубине погребального зала. Это оно дышало, борясь за каждый следующий вдох…

Под ключицей кольнуло, и Мерит поняла, что все это время не дышала сама. В следующий миг рука Рамоса сжала ее запястье, и стало легче. Пальцы воина были холодными, но ладонь оставалась той же – чуть шершавой, крепкой, надежной. И хотя его лицо оставалось непроницаемым, жрица знала, что даже храброго командира Соколов сковывал этот приходивший извне страх. Они вторглись туда, где не было места жизни. Пришли забрать то, что неведомое нечто уже признало своим.

За спиной Анхаф хрипло зашептал молитву Амону, и угасающий бледнеющий свет разгорелся ярче.

Они стояли на пороге обширной погребальной камеры, которую Мерит уже видела прежде. Иероглифы на стенах, местами сбившиеся… или сбитые специально чьей-то решительной рукой, несущей забвение. Стены были покрыты искусными росписями, пугающими своей искаженной неправильностью. Сцены загробного мира были выписаны с ужасающей реалистичностью, и обитающие в Дуате твари казались ярче, сильнее Богов и Стражей Врат. Среди них то и дело появлялась фигура в белых одеждах – царица, чей силуэт Мерит видела в коридорах гробницы издалека. Но как жрица ни старалась, она не могла разглядеть лица – кто-то стер его, оставив лишь размытый пугающий отпечаток.

В центре зала стоял саркофаг из черного камня. Гранит или обсидиан – отсюда девушка не поняла. Его поверхность, казалось, поглощала свет. В саркофаге лежало хрупкое тело. Руки были уложены в погребальной позе царицы – одна вдоль тела, другая прижата к сердцу. Лицо осунулось, синие глаза, распахнутые от ужаса, остекленели, а губы не то шептали что-то беззвучное, не то жадно хватали воздух в каждом следующем вдохе. Сердце Мерит сжалось – она едва узнала свою подругу.

А над Нефертити, над саркофагом, на резном золоченом троне сидел труп в белых одеждах и драгоценностях. Тело давно истлело, иссохло в жарком воздухе, не тронутое ни руками бальзамировщиков, ни их благословляющими молитвами. Обтянутый коричневатой кожей череп в обрамлении заплетенных в сложную ритуальную прическу смоляных волос венчала золотая диадема с коброй-уреем. Пальцы с длинными загнутыми ногтями, украшенные перстнями, впились в подлокотники трона.

Безымянная забытая царица, не пожелавшая пройти очищение и необходимые погребальные обряды, невидяще смотрела в саркофаг. Крик замер у Мерит на губах, когда она разглядела черные дымчатые щупальца, полупрозрачные, словно дымок над факелами. Эти щупальца тянулись из груди мертвой царицы, протягивались через весь зал, точно паутина, и плотным коконом окутывали лежавшую в саркофаге девушку. Жрица не знала, видели ли это остальные.

Нефертити была бледна, как алебастр. Ее прекрасные черты казались чужими. Мерит видела, как нечто захватывает ее тело, саму ее жизнь и душу, замещает ее собой. Но подруга все еще боролась, находя в себе силы, благословленная Богами Та-Кемет.

– Нефертити! – воскликнула Мерит, и ее живой голос прорвался сквозь тягучий тлетворный воздух погребальной камеры, сквозь окутывавший всех их морок.

В черных глазницах зажглись мертвенные огоньки – царица услышала их. Труп не шевельнулся, и не дрогнули иссохшие губы. Голос, древний и многоликий, прозвучал не вокруг, а где-то внутри. И