Напарник ректор, или Характер скверный, неженат! - Татьяна Булгава

Омэн посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты упрямая.

— А вы — нет?

Он чуть улыбнулся — впервые за эту ночь.

•••

В академии их встретила Лисса — с криками, объятиями и подушками.

— Ты жива! Я так боялась!

— Жива, — Гелла отбивалась от подушек. — Только немного побитая.

— Немного? Ты вся в синяках!

— Это макияж.

Лисса закатила глаза, но помогла подруге дойти до комнаты.

Омэн остался в коридоре.

— Завтра я передаю Торнберга Совету, — сказал он. — Твои показания понадобятся.

— Я приду, — ответила Гелла.

— Отдыхай сегодня.

— Вы тоже.

Он кивнул и ушёл.

Лисса уложила Геллу в кровать, перевязала раны (пока та не намазала себя своей «Арника-форте»), напоила чаем.

— Он всех там положил? — спросила Лисса тихо.

— Кажется, да, — Гелла закрыла глаза. — Тени были… везде.

— И ты его всё ещё любишь?

— Сильнее, чем раньше.

Лисса покачала головой и укрыла подругу одеялом.

— Спи, героиня. Завтра новый бой.

Гелла уже спала.

•••

А в ректорском крыле Омэн сидел в темноте, глядя на свои руки. Они всё ещё дрожали — не от усталости, от сдерживаемой ярости. Если бы Гелла не сказала «оставь», он бы убил Торнберга. Разорвал бы на части. И не пожалел бы.

— Что ты со мной делаешь? — спросил он у пустоты.

Тени не ответили. Они знали: он уже не принадлежит себе. Он принадлежит ей.

Омэн закрыл глаза.

Он должен защитить её. Даже если для этого придётся сжечь мир.

Глава 24. Спасение и признание

Глава 24. Спасение и признание

Гелла спала почти сутки.

Сказались пытки, потеря крови, магическое истощение. Корвин — старый лекарь, которого Лисса всё-таки привела вопреки Геллы — покачал головой и велел не беспокоить пациентку до полудня следующего дня. Даже её мазь «Арника-форте» не могла ускорить восстановление организма, когда тело требовало простого человеческого отдыха.

Омэн приходил трижды.

Первый раз — ночью, когда Гелла металась в бреду. Он сидел на стуле у её постели, держал за руку и слушал, как она шепчет формулы. Её ладонь была горячей, сухой, пальцы судорожно сжимали его руку. Он не уходил, пока она не успокоилась.

Второй раз — утром, принёс свежий чай и бульон. Лисса спала на соседней кровати, притворяясь, что не замечает ректора. Омэн поставил поднос на тумбочку, посмотрел на Геллу — бледную, с синяками под глазами — и тихо сказал:

— Ты меня слышишь, ходячая проблема?

Гелла не ответила. Но её губы чуть дрогнули.

— Ты справилась, — продолжал он, — Ты не сдалась. Не выдала формулу. Не позволила себя сломать. Я горжусь тобой.

Он помолчал.

— И я люблю тебя. Не как напарницу. Не как студентку. Просто — люблю. Знаю, что не должен это говорить, пока ты без сознания. Но я устал врать.

Он наклонился, поцеловал её в лоб и вышел.

Лисса, открыв один глаз, прошептала:

— Ну наконец-то.

Третий раз Омэн пришёл, когда Гелла уже проснулась.

Она сидела на кровати, обложенная подушками, и пила бульон. Лисса куда-то исчезла — на этот раз точно подстроила их встречу.

Омэн вошёл, закрыл дверь и остановился в трёх шагах.

— Как ты? — спросил он.

— Лучше, — Гелла отставила кружку. — Корвин сказал, что через неделю буду как новая. Твоя магия теней ускорила заживление.

— Это ты сама — твоя мазь.

— Тени тоже помогли. Я чувствовала.

Повисла неловкая тишина.

— Омэн, — Гелла посмотрела на него. — Ты приходил ночью. Я не спала. Я слышала.

Он замер.

— Ты… слышала?

— Всё. Про «ходячую проблему». Про «я горжусь тобой». И про «я люблю тебя».

Он провёл рукой по лицу.

— Я думал, ты в бреду.

— Я была в бреду. Но память осталась.

Она похлопала по кровати рядом.

— Иди сюда. Не стой столбом.

Омэн подошёл, сел на край. Взял её за руку.

— Я не должен был говорить это в первый раз, когда ты без сознания. И не должен был говорить это второй раз в присутствии твоей соседки.

— Лисса не в счет. Она всё равно всё знает.

— Тогда… что теперь?

Гелла сжала его пальцы.

— Теперь ты скажешь это мне в глаза. Трезвую. В сознании. И без теней.

Омэн посмотрел на неё. Его лицо было серьёзным, почти суровым. Но в глазах — янтарных, с вертикальным зрачком — Гелла видела то, что раньше боялась признать. Нежность.

— Я люблю тебя, Гелла, — сказал он. — Не потому, что ты спасла формулу. Не потому, что ты моя напарница. А потому, что ты — это ты. Нахальная, упрямая, гениальная, невыносимая. Моя ходячая проблема.

— Это лучшее признание, которое я слышала, — прошептала Гелла. — Хотя единственное.

— Ты не ответила.

— Я думала, это очевидно.

— Очевидность — не доказательство.

Она подтянулась, обхватила его лицо ладонями и поцеловала. Долго, нежно, без оглядки. Омэн ответил — осторожно, боясь сделать больно.

Когда они отстранились, Гелла улыбнулась.

— Я люблю тебя, Омэн Дандарский. Даже несмотря на то, что ты ведьмак. И ректор. И одет во все чёрное.

— Это идёт мне.

— Идёт, — согласилась она. — Но если ты наденешь мой алхимический халат, я сделаю гравюру на память.

Он почти рассмеялся.

— Ты неисправима.

— Я знаю.

•••

Вечером в комнату заглянула Лисса.

— Ну что, голубки, наговорились? — спросила она с порога.

— Наговорились, — ответила Гелла.

— Ректор, вы теперь будете обедать с нами в столовой? Или продолжите тайно носить булочки?

Омэн посмотрел на неё с лёгким удивлением — ему редко кто перечил.

— Если Гелла не против.

— Я «за», — кивнула Гелла.

— Тогда завтра в восемь, — Лисса подмигнула. — Не опаздывайте.

Она вышла.

Омэн и Гелла остались вдвоём. За окном смеркалось, зажигались первые звёзды.

— Что будет с Торнбергом? — спросила Гелла.

— Совет арестовал его. Суд назначен на следующую неделю. Твои показания — главное доказательство.

— Я дам их.

— Я знаю.

— Омэн…

— Да?

— Ты правда не жалеешь, что не убил его там? В подземелье?

Он подумал.

— Нет. Ты сказала — «по закону». Ты была права.

— Я была слаба и боялась, что ты станешь таким же,