Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл
Да, я слишком долго жила рядом с ним именно так. Тихо. Терпеливо. Почти прозрачно. В надежде, что однажды он сам увидит, как мне холодно в его доме.
Не увидел.
До тех пор, пока меня не пришлось отправить в снег.
— И что? — спросила я тише, чем хотела. — Теперь вам от этого легче?
— Нет.
— А мне?
Он закрыл глаза на миг.
— Нет.
Вот оно.
То самое горькое место, где позднее понимание уже никого не спасает, а только режет обе стороны ровнее и глубже.
Я отвернулась первой.
Смотрела на полку с остатками соли, лишь бы не на него.
— Я не хочу, чтобы вы сейчас говорили со мной из чувства вины.
— А если не только из него?
— Тогда тем хуже.
Он долго молчал.
И я знала, что он не уйдет от ответа.
Не теперь.
— Я не понял вовремя, как много тебе пришлось молчать рядом со мной, — сказал он глухо. — И не понял, что мое молчание делало то же самое. Я думал, что не причиняю тебе зла, если не давлю и не ломаю. Оказалось, этого мало.
Я медленно повернулась.
Он стоял совсем близко.
Слишком близко для человека, которого я когда-то почти любила, а теперь должна была держать на расстоянии, если не хотела снова потерять себя.
— Мало? — переспросила я. — Это не просто мало, Рейнар. Это оказалось самым страшным. Потому что рядом с открытой жестокостью хотя бы можно бороться. А рядом с таким, как ты, я годами думала, что, может быть, прошу слишком многого.
Его лицо изменилось.
Не резко.
Но я увидела.
Каждое мое слово входило глубже, чем он был готов.
И почему-то не радовалась этому.
— Я знаю, — сказал он.
— Нет. Только начинаешь узнавать.
Он не спорил.
И именно этим делал разговор еще тяжелее.
Потому что если бы начал защищаться, злиться, уходить в холод, мне было бы легче. Я бы сразу снова надела броню. А так приходилось стоять перед человеком, который наконец начал слышать — и не могла позволить себе поверить ему слишком быстро.
— Элина, — произнес он после паузы, — я не прошу, чтобы ты сейчас мне поверила.
Я чуть усмехнулась.
— Как великодушно.
— Я прошу только не вычеркивать меня из дела, которое касается твоей безопасности.
— Моей?
— Да.
— А раньше вы думали, что она не касается вас?
Он посмотрел так, что я сразу поняла: этот вопрос он уже задавал себе сам.
Много раз.
И безо всякого моего участия.
— Раньше я думал, что если обеспечил тебе имя, дом и положение, то сделал достаточно, — сказал он.
— Положение? — Я не удержалась от короткого, злого смешка. — Очень полезное положение. Особенно когда за вашим столом тебя медленно стирают в пыль.
На этом слове он отвел взгляд.
Впервые за весь разговор.
И это почему-то ударило сильнее любого оправдания.
Потому что он видел.
Все-таки видел.
Просто позволял себе не вмешиваться.
Вот она, цена молчания. Вот она, его горькая сердцевина.
— Да, — сказал он тихо. — Я должен был остановить это раньше.
Я закрыла глаза на секунду.
Дышать стало труднее.
Не от страха.
От того, что в какой-то жестокой, ненужной части меня все еще жила та женщина, которая столько лет ждала именно этого признания.
И вот оно пришло.
Только теперь оно было не спасением.
А солью на уже затянувшейся ране.
— Поздно, — сказала я.
— Знаю.
— Нет, не знаете. Поздно — это когда человек уже научился жить без того, что когда-то считал воздухом.
Он резко поднял глаза.
И в них на миг мелькнуло нечто, от чего у меня внутри все стянуло.
Не злость.
Не вина.
Боль.
Настоящая.
Тяжелая.
Мужская, которую не умеют красиво носить и потому прячут до последнего.
— И ты научилась? — спросил он.
Вот тут я замолчала.
Потому что ответа в чистом виде у меня не было.
Я научилась жить без его внимания.
Без его защиты.
Без той надежды, что он однажды сам выберет меня не как долг, а как женщину.
Но научилась ли я жить без боли от этого? До конца — нет.
И, наверное, именно это он и увидел в моем молчании.
— Понятно, — сказал он сам.
Я тут же выпрямилась.
— Не смейте решать за меня, что вам понятно.
На этот раз он почти улыбнулся.
Грустно.
Очень коротко.
— Вот теперь вижу, что ты точно больше не будешь молчать.
— И к этому вам тоже придется привыкнуть.
— Привыкну.
Слишком спокойно.
Слишком твердо.
Так, будто он и правда это имел в виду.
Я уже открыла рот для нового ответа, но в этот момент дверь кладовой распахнулась.
На пороге стояла Марта, раскрасневшаяся, запыхавшаяся.
— Хозяйка! Там женщина из дальнего поселка. Ее привезли на санях. Очень плохо дышит.
Я сразу оттолкнулась от стола.
Разговор оборвался.
Как и все в этом доме, что становилось слишком личным.
— Куда положили?
— В приемную палату.
— Тисса знает?
