Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл
Веда перестала поджимать губы, когда я входила на кухню, а сегодня вообще сама отложила для меня миску бульона, не спрашивая, хочу ли я есть.
Брен при встрече не буркнул привычное “хозяйка”, а сказал:
— К утру балку удержим. Если метель не вздумает спорить с нами.
И даже в палатах это чувствовалось. Больные притихали не потому, что боялись. А потому что ждали: сейчас я скажу, что делать, и станет хоть немного понятнее, за что держаться.
Поздно вечером я вышла во двор.
Ненадолго.
Только чтобы перевести дыхание после тяжелого дня и посмотреть, как Брен с людьми заканчивает укреплять правое крыло. Снег под ногами скрипел сухо, небо стояло темное, ясное, редкие звезды дрожали в морозной глубине. От крыши пахло свежим деревом и смолой.
Брен спустился с лестницы, отряхнул рукавицы и кивнул мне:
— Держаться будет.
— До весны?
— Если зима не взбесится — да. А там уже латать по-настоящему.
— Спасибо.
Он криво усмехнулся.
— Мне-то за что. Это ты народ с места сдвинула. Раньше все ждали, пока само как-нибудь перезимует.
Я посмотрела на крышу.
На новый ряд подпорок.
На темную полосу свежих досок.
На сугробы, за которыми едва угадывался сарай.
И вдруг очень ясно почувствовала: дом и правда уже слушается меня. Не покорно. Не ласково. Он был слишком стар, слишком упрям и слишком честен для этого. Но он откликался. На мою волю, на мое внимание, на мои решения.
Я подняла взгляд.
У входа стоял Рейнар.
Он не подходил.
Не вмешивался.
Просто смотрел — на меня, на крышу, на людей, на этот ледяной, закопченный, живой кусок мира, который я держала на плечах уже не как ссылку, а как свое дело.
Странно, но сейчас мне было легче выдержать его взгляд.
Потому что между нами стоял не только наш брак.
Еще и этот дом.
Дом, который видел меня каждый день без прикрас.
Рейнар подошел ближе только когда Брен ушел.
Остановился в шаге.
Не ближе.
— Ты не спишь, — сказал он.
— Как и вы.
— Мне здесь не до сна.
Я кивнула.
— Наконец-то вы поняли, как живет эта лечебница.
Он посмотрел на крышу.
Потом на мои руки — в смоле, в мелких заусенцах, с тонкой царапиной на костяшке, которую я сама заметила только сейчас.
— Я не думал, что ты станешь делать это сама.
— Что именно?
— Все.
Я усмехнулась.
— А кто должен был? Мирена?
На имени его лицо снова стало жестче.
Похоже, я била точно.
И не только в этом.
— Леон сказал, ты сегодня ездила на ярмарку.
— Да.
— Одна?
— С Нивой и с Кайром.
На этом имени воздух между нами изменился.
Совсем чуть-чуть.
Но я почувствовала.
Не слова.
Не взгляд.
Именно воздух.
Так натягивается веревка, когда ее еще не дернули, но уже взяли в руки.
Рейнар очень спокойно спросил:
— Это было необходимо?
Я повернулась к нему полностью.
— Для лечебницы — да.
— Я не про это.
— А я именно про это и говорю.
Он помолчал.
Потом все-таки сказал:
— Я бы предпочел, чтобы ты не ездила с ним одна.
Я посмотрела на него долго.
Очень долго.
Потому что в этом коротком, почти ровном тоне было столько всего, что раньше он никогда себе не позволял: право, тревога, раздражение, ревность — пока еще только тень, но уже достаточно явная, чтобы ее нельзя было не узнать.
И вот тогда я вдруг поняла, почему Тисса вчера сказала, что иногда мужчине полезно увидеть собственную ошибку в полный рост.
Потому что только теперь, когда я стала видимой не только для него, но и для других, он начал чувствовать, каково это — не владеть тишиной между нами по привычке.
— А я бы предпочла, — ответила я спокойно, — чтобы два года назад вы не молчали, когда меня унижали в вашем доме.
Он побледнел почти незаметно.
Но мне хватило.
— Это нечестно.
— Ревновать тоже поздновато.
На этом слове он резко поднял глаза.
— Я не ревную.
— Конечно.
— Элина.
— Нет. Давайте без этого.
Я отступила на шаг.
Не от страха.
Чтобы он лучше видел.
Меня — нынешнюю.
Смущенную? Нет.
Раненую? Да.
Но уже не беззащитную.
— Здесь люди приходят ко мне с болью, с жаром, с кровью, с треснувшими балками, с пустыми полками, с детьми на руках, — сказала я тихо, но твердо. — И если рядом есть человек, который везет меня на ярмарку, помогает с поставками, держит раненого, пока я зашиваю ему рану, и не делает из этого одолжение — я не собираюсь перед вами оправдываться за то, что он существует.
Ветер ударил между нами снежной пылью.
Рейнар молчал.
На этот раз дольше, чем обычно.
И я видела, как внутри него борются сразу несколько привычных движений: потребовать, отрезать, уйти в холод, поставить границу. Но он уже не мог сделать это так, как раньше. Не здесь. Не со мной такой.
— Я не требую оправданий, — сказал он наконец.
— Тогда и предпочтения свои оставьте при себе.
Он стиснул челюсть.
