Сердце стража и игла судьбы - Надежда Паршуткина

— Иди, — сказала она. — И не оглядывайся. Я продержу его, сколько смогу. Но не вечно. Ты знаешь, что делать.

Я знала. Сердце бешено колотилось, но в руках я сжимала не тяжёлый подол платья, а маленькую, прочную походную сумку. В ней лежали припасы, простой тёплый плащ поверх моей скромной дорожной одежды.

Я спустилась. Всё ниже и ниже. Покинув знакомые жилые покои, я углубилась в сердцевину замка, в те каменные кишки, что помнили только шаги крыс и пауков. Воздух становился спёртым, пахнущим сыростью и забвением. Лестницы вели вниз, в подвалы, а оттуда — в ещё более древние подземелья, вырубленные в скале, на которой стоял город. Сверху гул праздника становился всё тише, превращаясь в далёкий, зловещий гомон, будто шум прибоя в раковине. Здесь было холодно, темно и тихо. Идеально.

Я нашла выход там, где он и должен был быть, по описанию Ягини — за грудой сгнивших бочек. Полуразрушенная калитка, заваленная снаружи хворостом. Я отодвинула его, пролезла наружу и оказалась в глубоком овраге за стенами города. Солнце било в глаза, такое яркое и живое после подземной мглы. Воздух пах свободой и страхом.

Не оглядываясь на белоснежные стены Солнечного Града, на его ликующие шпили. Я повернулась к лесу. К тёмной, зелёной стене, что стояла на горизонте всегда, с детства, обещая тайны и опасности.

Лес принял меня в свои объятья, и мир изменился. Городской шум отступил, сменившись шелестом листьев, щебетом птиц и далёким журчанием ручья. Здесь пахло хвоёй, влажным мхом и преющей листвой. Я шла, стараясь не думать ни о том, что происходит во дворце, ни о том, что ждёт меня впереди. Я просто шла, слушая свои шаги по мягкой земле.

Когда солнце начало клониться к вершинам деревьев, я остановилась на небольшой поляне, села на пень и с дрожащими от волнения руками достала из сумки то, что дала мне Яга. Не иглу — её я не решалась вынимать, лишь прижимала ладонь к груди, где она была спрятана в складках платья, у самого сердца. Нет, я достала клубок.

Он был маленьким, размером с кулак, и казался свитым из серой, невзрачной шерсти. Но, взяв его в руки, я почувствовала лёгкое тепло. И ещё кое-что — тонкое, едва уловимое движение изнутри, будто в нём билось крошечное сердце.

— Кати его перед собой, — наставляла Яга. — Не руками, дура! Мыслью. Намерением. Скажи ему, куда тебе надо. В царство, откуда нет возврата. В место, куда уходят тени. И иди за ним. Куда он покатится — туда и дорога. Не сворачивай, что бы ни было.

Я положила клубок на землю перед собой. Закрыла глаза, стараясь отогнать страх и неуверенность.

«Дорога, — прошептала я мысленно, глядя внутренним взором не на тропу в лесу, а вглубь земли, в холодную тьму, туда, где может быть он. — Дорога в Подземное Царство к нему. Покажи путь».

Клубок дрогнул. Секунду он лежал неподвижно, а потом медленно, невероятно, сам по себе перекатился на ребро и покатился. Не по прямой, а змейкой, огибая корни и кочки, будто видя невидимую тропу.

Сердце ёкнуло. Это работало. Я вскочила и пошла за ним.

Дни пути слились в череду однообразных, утомительных впечатлений. Клубок вёл меня самыми глухими, непроходимыми местами. Через буреломы, где приходилось карабкаться по поваленным стволам, через топкие болотца, где ноги вязли по колено в холодной жиже. Он катился вверх по склонам холмов и стремительно скатывался вниз в овраги. Иногда он останавливался у неприметного камня или странного нагромождения веток, и я понимала — здесь нужно переночевать. Я ела скудные припасы, пила воду из ручьев и спала, под рокот леса и далёкий вой незнакомых зверей.

Лес менялся. Деревья становились выше, темнее, корявее. Воздух густел, наполняясь запахом гниющих грибов и старой, неподвижной воды. Птиц почти не осталось. Тишина становилась гнетущей. Я шла, и чувство одиночества наваливалось на меня тяжёлым плащом. Казалось, весь мир остался там, наверху, на солнечной свадьбе, а я проваливаюсь куда-то на самое дно.

На третий или четвёртый день (я уже сбилась со счёта) клубок выкатился на берег чёрной, стоячей реки, затянутой тиной и кувшинками с неестественно крупными, восковыми цветами. Он остановился у самой воды и замер. Дальше пути не было.

Я стояла, ошеломлённая, глядя на мрачную водную гладь. Это тупик. Я ошиблась. Яга обманула… Или нет?

Вдруг я услышала стон.

Тихий, сдавленный, полный боли. Он донёсся справа, из-за густых зарослей чертополоха и колючего кустарника. Инстинкт, привитый отцом и отточенный Казимиром («оценивай угрозу прежде, чем действовать»), заставил меня насторожиться. Я медленно, стараясь не шуметь, пробиралась через колючки.

За кустами лежал человек. Вернее, мужчина. Он был придавлен к земле огромным, полузасохшим деревом, которое, видимо, недавно упало. Ствол лежал ему поперёк груди и бёдер, придавив его к сырой земле. Мужчина был бледен, его одежда — простой дорожный плащ и поношенная рубаха — была в грязи и клочьях. Он лежал с закрытыми глазами, его дыхание было прерывистым и хриплым. Руки, беспомощно раскинутые, сжаты в бессильные кулаки.

— Эй! — позвала я тихо, подходя ближе. — Вы… вы живы?

Его веки дрогнули. Он открыл глаза. Они были цвета тёмного дождя, серые и глубокие, полные немой агонии и удивления.

— Кто… — попытался он сказать, но голос сорвался на хрип.

— Не двигайтесь, — сказала я, уже оценивая ситуацию. Дерево было огромным, но сухим и трухлявым. Один на один я бы не справилась. Но, может… Я оглянулась, нашла длинный, крепкий сук. Подсунула его под ствол, ближе к тому месту, где он придавил мужчину. — Я попробую приподнять. Как только сможете — вытягивайтесь. Понятно?

Он едва заметно кивнул, сжав зубы.

Я упёрлась суком в землю, используя его как рычаг. Внутри всё напряглось. Сук затрещал, но выдержал. Ствол, с ужасным скрипом, приподнялся на пару дюймов.

— ДАВАЙ! — крикнула я.

Мужчина из последних сил рванулся, вытягивая тело из-под давящей тяжести. Раздался резкий, болезненный хруст (надеюсь, просто ветки), и он выкатился в сторону, на свободную землю. Дерево с тяжёлым стуком рухнуло обратно, поднимая облако прелой листвы.

Я тяжело дыша, подошла к мужчине. Он лежал на спине, зажмурившись, его грудь высоко вздымалась.