Сердце стража и игла судьбы - Надежда Паршуткина
Я открыла рот, чтобы ответить, но имя застряло в горле, обожгло изнутри. Губы задрожали.
— За… — я сглотнула ком. — Его нет среди живых.
Тёмноволосая служанка молча смотрела на меня ещё несколько секунд. А потом её лицо начало меняться. Не резко, а плавно, почти неуловимо. Черты стали чуть тоньше, глаза — чуть больше и хитрее, в уголках губ появилась привычная насмешливая складка. Это была не красивая фея и не страшная старуха. Это была она — в своём, может быть, самом настоящем облике: женщина неопределённых лет, с лицом, полным древней, уставшей мудрости и озорного огня.
— О, — сказала она уже совсем другим голосом — низким, хрипловатым, полным жизни. — А я-то думала, ты за Ивана и правда замуж собралась. Прикинулась бы ты истуканом по лучше.
Я вздрогнула. Осознание ударило, как обухом по голове. Я уставилась на неё, вглядываясь в знакомые теперь черты, в этот взгляд, который видел сквозь века.
— Ты? — выдохнула я.
— Я, — кивнула Ягиня, сложив руки на груди. — А ты кого ждала? Домового? К тебе, милочка, и не пробиться. Если б не эта дурацкая свадьба да не наряд служанки, я бы так к тебе и не попала. Словно в склепе живешь, только и делаешь, что в стену смотришь.
— Да… Иван везде охрану выставил, — согласилась я машинально, всё ещё не веря, что она здесь.
— Ха, — фыркнула Яга, и её лицо на миг стало суровым. — Тоже мне сказала — «везде». Он её вообще везде выставил. По всему дворцу, по всему городу. Вести себя стал, словно уже король на твоём троне сидит. Командует твоим отцом, как мальчишкой, казну пересчитывает, законы новые пишет — одни ему выгодные. Ох, милая моя, — она покачала головой, и в её глазах мелькнула неподдельная тревога. — Как же нам теперь с ним справиться-то? Сила в нём тёмная, липкая, да и народ за ним идёт — героя в нём видит.
Горечь подступила к горлу, острая и солёная.
— Если даже Казимир не смог… Ещё и магия моя с ним исчезла, словно и не было её никогда. — прошептала я, и предательские слёзы навернулись на глаза, застилая призрачные стены и настоящее лицо колдуньи. — Вот если бы… если бы его можно было вернуть.
Ягиня прищурилась. Она подошла ещё ближе, её запах — теперь это был запах сушёных трав, лесной хвои и чего-то неуловимого, древнего — сменил духи служанки.
— Можно, — сказала она просто, без всяких предисловий, как будто сообщала, что на улице дождь.
Сердце у меня ёкнуло, замерло.
— Как? — вырвалось у меня шёпотом.
В ответ она не стала ничего говорить. Медленно, с какой-то торжественной осторожностью, она засунула руку в складки своей простой юбки и вынула оттуда небольшой предмет. Не ларец, который я представляла — огромный и зловещий. Нет. Это была небольшая, изящная шкатулка, размером с ладонь. Она была из тёмного, почти чёрного дерева, отполированного до зеркального блеска, и по её краям шла тонкая серебряная инкрустация в виде переплетающихся ветвей. Ничего сказочного. Скорее… личное. Дорожная шкатулка для драгоценностей.
Ягиня положила её мне в руки. Она была неожиданно тёплой, почти живой. Пальцы сами нашли крошечную защёлку. Я нажала. Крышка открылась беззвучно.
Внутри, на бархатной подушечке цвета ночи, лежала Игла.
Она была не золотой, не серебряной. Она была… из света и тени. Казалось, её отлили из лунного сияния, закатали в мглу, а потом покрыли тончайшей паутиной звёздной пыли. Она переливалась, меняла оттенки от мерцающего серебра до глубокого тёмного аметиста, и казалось, что внутри неё бьётся крошечное, холодное сердце. От неё исходила та же мощь, тот же древний гул, что и от всего замка Казимира, но сконцентрированный, сжатый до точки. Это было одновременно красиво и невыносимо.
Я не могла оторвать глаз.
— Это… — я с трудом выдавила из себя. — Это ларец Казимира?
— Он самый, — кивнула Ягиня, наблюдая за моей реакцией. — Вернее, то, что в нём было главным. Чудом стащила, пока вы там на острове друг друга мочили. Хорошо, что этот Иван-дурак не кинулся его по всем мирам искать, а повёз тебя сюда героем рядиться. Думал, наверное, раз Страж мёртв, то и ларец сам собой рассыпался. Не в курсе был, что главное — это вот она.
Я подняла на неё взгляд, и надежда, дикая, болезненная надежда, впервые за все эти дни забилась в моей груди.
— Но… Казимир мёртв, — сказала я, как бы напоминая и ей, и себе о том страшном факте.
— Ну, да, — Яга пожала плечами, и в её жесте была вся многовековая усталость от глупости смертных. — Но эта игла — это и есть его жизненная нить, ядро его силы. Пока игла цела, Казимир — суть его, его воля, его память, его «я» — не уничтожен. Он просто… не здесь. Если с этой иглой спуститься туда, где сейчас его сущность, в самое подземное царство, на самую грань небытия… его можно найти. И вернуть.
— Как? — прошептала я, вцепившись в шкатулку так, что костяшки побелели. — Как я туда спущусь? Я не знаю дороги!
Ягиня вздохнула. Она отошла к двери, прислушалась, затем вернулась и села на край моей кровати, глядя на меня серьёзно, без тени привычной насмешки.
— Слушай, и запоминай. Времени в обрез…
Глава 27
Марья
Тихий скрип неиспользовавшейся веками потайной двери за спиной прозвучал громче, чем все фанфары на площади. Я замерла в темноте узкого, пыльного коридора, прислушиваясь. Сверху, сквозь толщу камня, доносился приглушённый гул — не музыка, а сплошной, радостный рёв толпы. Смех, крики «горько!», оглушительный перезвон колоколов. Свадьба. Моя свадьба. Там, в белоснежном платье, с лицом, скопированным с моего, под венец с Иваном шла Ягиня.
— Не надевала их уже лет триста, — буркнула она, когда я помогала ей застёгивать бесчисленные крючки и петли на этом архитектурном сооружении из шёлка. Её пальцы, ловкие и быстрые, казалось, сами помнили последовательность. — И тошнило меня всегда от этой мишуры. Ну, ради тебя, ради старого ворчуна… потерплю.
Она оскалилась своей хитрой, нестареющей улыбкой, а потом вздохнула, и её лицо начало течь. Черты расплывались, перестраивались, будто глина под невидимыми пальцами.
