Звездная пыльца - Надежда Паршуткина
— А теперь, — её голос снова стал деловым, хотя торжество всё ещё пульсировало в каждом слове, — нужно заняться другим нашим… спящим красавцем. Негоже оставлять его в забытьи. У нас с ним свои счёты и планы.
Она взяла мою руку — не за ладонь, а выше, за запястье, как ведут арестанта, — и потянула за собой. Мои ноги послушно зашагали. Её шаги были лёгкими, пружинистыми, полными энергии. Мои — мёртвыми, ровными, отмеренными невидимым метрономом.
Мы прошли мимо пустых, тёмных кают, мимо поста управления, где мигали одинокие огоньки. Коридор сузился, потолок стал ниже. Мы подошли к тяжёлой, круглой двери изолятора номер семь. Дверь, за которой спал Алик. Мой брат. Мой соперник. Единственный, кто сейчас понимал бы эту адскую боль. Или ненавидел бы меня до самого конца.
Инга остановилась, повернулась ко мне. В тусклом свете аварийных ламп её глаза казались бездонными.
— Вот что, мой хороший, — сказала она, и в её тоне появилась странная, почти материнская интонация, от которой стало ещё более жутко. — Ты проделал огромную работу. Заслужил отдых. Иди в камеру номер два. Закройся изнутри и жди. Я разбужу Алика. Мне нужно поговорить с ним… с глазу на глаз.
Она не спрашивала. Она приказывала. Мое тело, преданное и продажное, уже повиновалось. Я сделал шаг к соседней двери, к камере номер два. Той самой, где несколько минут назад… Нет. Не думать.
Я взялся за штурвал замка. Металл был холодным и шершавым, повернул его. Дверь с тихим скрипом подалась. За ней была темнота и запах стерильной пустоты.
Я прислонился спиной к холодной двери и съехал на пол. Колени поджал к груди. Темнота была абсолютной, давящей. Но она была ничто по сравнению с тем мраком, что царил внутри, и тогда я услышал.
Сначала — лёгкий скрип штурвала на двери камеры номер семь. Потом — тихий щелчок, когда она открылась. Шорох её шагов, входящих внутрь. Дверь закрылась. Наступила тишина.
Я замер, затаив дыхание, которого у меня, казалось, и не было. Прильнул ухом к холодному металлу, будто через него мог что-то понять.
Сначала — ничего. Потом — её голос. Приглушённый, ласковый, как шелковая петля. Слов разобрать было нельзя, но тон был нежный, соблазняющий, полный фальшивой заботы.
— Алик… Алик, милый, проснись… Это я. Всё хорошо…
Потом — смутный звук движения. Глухое бормотание. Его голос! Сонный, спутанный, но живой!
— Где… Мэтт? Хлоя? — слова были нечёткие, но я узнал его хриплый от сна баритон.
— Тссс, всё в порядке, — её голос зазвучал ещё слаще, ещё ядовитее. — Хлоя в безопасности. Мэтт… Мэтт отдыхает. Он очень устал. А теперь посмотри на меня….
Потом её голос смолк, и наступила тишина. Но не пустая. Она была густой, напряжённой, будто между ними в тесной камере происходил безмолвный диалог. Я представлял, как она склоняется над ним, как касается его лица, как её пальцы впиваются в его волосы — нежно, но с неумолимой силой. Как она смотрит ему в глаза и говорит тихие, отравленные слова, плетёт свою паутину вокруг его спутанного сознания.
Была лишь эта мерзкая, сладкая тишина, нарушаемая время от времени её сюсюкающими вкрадчивыми фразами и его сбивчивыми, всё более тихими вопросами.
Она не делала из него марионетку, как из меня. Нет. Она… убаюкивала. Уговаривала. Опутывала. Потому что она его «любила». В своём исковерканном, больном понимании этого слова. Ему была уготована другая роль в её безумном спектакле. Не раба, а… приза? Сообщника? Пленника её больной привязанности?
Я, запертый в темноте, мог только слушать. Слушать, как она убивает в нём последние остатки сопротивления не ядом, а ложью, лаской и обещаниями. Как она заменяет ему реальность своей извращённой сказкой.
В коридоре снова раздались шаги. Лёгкие, уверенные. Она вышла из его камеры. Я услышал, как щёлкнул замок. Её шаги приблизились к моей двери, замедлились. Она остановилась прямо с другой стороны. Я почувствовал, как будто её взгляд проникает сквозь сталь.
— Спи спокойно, хороший мальчик, — её шёпот, тонкий как лезвие, просочился сквозь щель под дверью. — Завтра будет новый день.
Глава 25
Алик
Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а медленной, мучительной волной. Сначала я почувствовал боль — тупую, пульсирующую, будто кто-то забил клин прямо меж глаз и вставил туда раскалённую наковальню. Потом пришло осознание ложа под спиной — жёсткого, холодного, не того мягкого дивана в гостиной Хлои. Воздух пах не мёдом и цветами, а стерильной синтетикой, озоном и… гарью? Нет, это был знакомый запах систем жизнеобеспечения «Шмеля». Корабля.
Корабля?
Паника, острая и слепая, пронзила туман в голове. Я рванулся, пытаясь сесть, и мир завертелся, заставив снова рухнуть на спину с тихим стоном.
— Где… — моё горло было сухим, как пыль, голос — хриплым шёпотом. Я заставил его звучать громче, крикнул в пустоту камеры, в свой собственный туманный разум. — Хлоя! Мэтт!
Тишина. Гулкая, давящая тишина корабля на стоянке. Ни её смеха. Ни его едкого комментария. Только моё собственное тяжёлое дыхание.
Я зажмурился, растирая виски, пытаясь просеять обрывки памяти. Вечер. Дом Хлои. Ужин. Инга. Вино… Нет, не вино. Какой-то густой, травяной напиток. Её смех, слишком громкий. Головокружение. Мэтт, смотрящий на меня странным, остекленевшим взглядом. Потом — чёрная бездна.
Что мы пили? Что она нам дала?
Дверь камеры с лёгким шипением отъехала в сторону. В проёме, залитая светом из коридора, возникла фигура. Невысокая, женственная. Рыжие волосы.
— Инга, — выдавил я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Что она здесь делает? На нашем корабле?
— Алик, — её голос прозвучал мягко, почти шёпотом, полным заботы. Она скользнула внутрь, присела рядом со мной на корточки, и её прохладная ладонь легла мне на лоб. — Ох, бедный мой, как же тебя… Как голова?
Я отстранился от её прикосновения. Оно было не неприятным, а… неправильным. Чужим. Слишком интимным в этой ситуации.
— Где все? — спросил я, заставляя слова звучать чётче. Я медленно, превозмогая головокружение, поднялся, сел на краю койки. Комната плыла перед глазами, но я уставился
