По воле богов. Выбор богини. Книга 4. Часть 2 - Ольга Камышинская
Роза не выглядела удивленной и ничего не спрашивала, смотрела на Шена, словно раздумывала или принимала решение.
Он же, не шелохнувшись, стоял и ждал, не замечая, как тяжело и надсадно дышит, глядя на нее. Прогонит? Пустит? Если прогонит, то он не выдержит, ляжет и сдохнет прямо здесь, у нее на пороге.
Несколько мгновений спустя Роза сдалась. Шен понял это, когда у нее сменился запах и от молодой женщины тонко потянуло возбуждением.
Он быстро сообразил, осторожно, но уверенно надавил на дверь и вошел, плотно закрывая ее за собой. Задвинул засов. Задул свечу в руке Розы, забрал и поставил на комод рядом. И тут же обнял, прижал к стене всем телом, поцеловал. Страстно и трепетно одновременно. Какая горячая и мягкая!
Шен подхватил Розу на руки и понес. Тяжеленькая. Не страшно, он жилистый, выдюжит как-нибудь…
До спальни он добрался в кромешной темноте не без подсказок Розы и пару раз наткнувшись на мебель. Положив ее на распотрошенную постель, он быстро стаскивал с себя рубаху, штаны, сапоги, горя от нетерпения, жадный до ласк и смущенный одновременно. Еще бы! Таких женщин у него не было никогда, чтобы такой угодить – придется постараться.
А он уж постарается.
С тех пор как они стали любовниками, прошло четыре месяца.
И для Шена это были странные отношения. Роза не ревновала, никогда не спрашивала, где и с кем он пропадал и что делал. Пришел ночевать – хорошо, не пришел – пусть Боги благословят твою дорогу…
Она продолжала жить в своем собственном мире, в которой не спешила пускать оборотня. О чем она думала, когда слегка растерянно смотрела вдаль? Чего хотела? Кого любила? Чем жила? Ответов на эти вопросы у Шена не было, а сама она не стремилась о себе рассказывать.
Поначалу его это задевало, но потом он привык, смирился. Он безошибочно чувствовал в ней внутреннюю свободу, независимость, которые даже ему, Шену, пока были не по зубам. Им было хорошо вместе, а что там будет дальше – не имело никакого значения.
Ни для него, ни для нее.
– Почему ты не наймешь работников? У тебя было бы больше свободного времени. А так всё сама. – спросил он ее однажды, когда, они, обнявшись, расслабленные и голые, лежали в постели.
Её голова покоилась у него на груди, а он гладил ее по спине и рисовал пальцем невидимые узоры.
– А зачем оно мне? В свободное время мысли в голову дурные лезут, нехорошие, глупости всякие, а когда при деле, так и думать особо некогда. Да и платить прислуге надо. А мне лишние траты ни к чему.
– А ты бережешь силины, значит?
– Коплю… Я из сиротского приюта ребёночка взять надумала. Мальчика или девочку, не решила пока. Если мальчика, деньги нужны будут, чтобы ему выучиться, в люди выйти. А девочке на хорошее приданое.
– Почему из приюта? Ты можешь выйти замуж и родить своего ребенка.
– Нет. Своего не смогу. Мы с мужем покойным сильно ребеночка-то хотели, я по целителям много ходила, пороги обивала, всё без толку. Сказали нету у меня… жилы этой, чтоб самой родить. Вот и решила сироту взять.
– А просто замуж не хочешь? Есть вдовцы с детьми.
– Не… Не хочу. Была уж, хватит. Муж он кровя-то тянет, хотя мне на моего грех было жаловаться, хороший был, добрый. Хоть и сильно старше, но меня любил, руки по утрам целовал, слова нежные говорил… А теперь я сама себе хозяйка, никто мне не указ. Привыкла я уже.
– Так, по нашим законам тебе без мужа ребенка никто не даст в сиротском доме. Не положено.
– Верно, не даст. А я уже придумала всё. Скоплю денег побольше и переберусь к сестре в Валорию. Там закон другой правит, там вдовам можно сирот на воспитание брать.
– Но ты же еще не скоро уедешь?.. А руки и я могу тебе целовать. Хочешь?
– Нет.
Глава 34
Императорский дворец еще сладко спал, когда в него ураганом ворвалась принцесса Гвендолин.
Прихвостень Доминика Ильрин, попавшийся ей на пути первым, сначала сунулся выразить Ее Высочеству свое постоянное восхищение, рассыпавшись приветствиями и комплиментами, но его одарили таким тяжелым взглядом, что он предпочел изящно ретироваться, и попытался незаметно обогнать Её Высочество в лабиринте коридоров и запутанных лестниц дворца, дабы предупредить Его Величество о надвигавшейся угрозе.
Но принцесса, знавшая с детства все короткие пути и тайные галереи не хуже дворцового камерария, не позволила себя обскакать и ворвалась в императорские покои первой, нарочито громко и показательно захлопнув перед носом Ильрина дверь.
Несмотря на столь ранний час, Доминик уже был на ногах и собирался завтракать у себя в кабинете.
Прямо у двери Гвендолин сняла с ноги замшевый сапожок и со всей силы швырнула в брата. Тот хоть и стоял в этот момент спиной к двери, ловко от столкновения уклонился, словно у него были на затылке глаза.
– Доброе утро, дорогая! – обернулся к ней Доминик с невозмутимым видом и распахнул братские объятия. – Как я рад тебя видеть. – потом кинул взгляд на упавший рядом сапог. – Ты чем-то расстроена?
– Негодяй! – выкрикнула принцесса.
И, не утруждая себя объяснениями, кинулась на брата с кулаками.
Доминику не стоило особых трудов скрутить разгневанную женщину, обвить магическими путами и усадить в кресло за круглым столиком, на котором ароматно дымился свежеподанный завтрак.
– Может, поговорим? – миролюбиво предложил он, садясь в кресло напротив.
– Да пошел ты!.. – дернулась, пытаясь освободиться, и зло огрызнулась Гвенни. – Развяжи меня немедленно, тиран!
– Вот зря ты грубишь… – продолжил невозмутимо Доминик, игнорируя возмущение сестры. – Что хочешь на завтрак? – он снял с большого круглого блюда серебряную купольную крышку, по комнате разнесся запах нежнейшего омлета с томлеными овощами, сыром и зеленью. – Извини, я тебя не ждал, а то бы велел приготовить что-нибудь эдакое, чтобы побаловать. Но так и быть, поделюсь с тобой по-братски тем, что есть. Тебе повезло, что я не жадный.
Он дернул за колокольчик и на его зов сразу явился камерарий.
– Приборы, тарелки и кофе для Ее Высочества. – распорядился император.
– С молоком. – обиженно напомнила Гвенни, не оставляя попыток снять путы.
– Прости, дорогая, забыл. Конечно, с молоком.
Ильрин поклонился и вышел.
– Расскажешь, чем я так тебя прогневал?
Доминик деловито раскатывал ножом мягкий сыр по румяной свежеиспеченной лепешечке.
