Ледяной плен - Тиффани Робертс

Его голос показался ей приятным, почти музыкальным. Она изучала его так же открыто, как до этого он изучал ее. Его волосы цвета ночи свободно ниспадали на плечи, выглядя гладкими и мягкими, несмотря на влажность. Черты его лица были четкими, а щеки чисто выбритыми, с явной тщательностью. Но именно к его глазам ее взгляд возвращался снова и снова.

Что мог такой мужчина подумать о такой женщине, как она? Она была простой, заурядной, совершенно неинтересной. Ее вьющиеся каштановые волосы и большие карие глаза, казавшиеся слишком огромными на лице… Ничто не могло пробудить интереса, уж тем более желания.

Медленно она опустила топорик.

— Как вас зовут?

Он размышлял над вопросом слишком долго, и когда ответил, в голосе прозвучала странная тяжесть.

— Неледрим.

— Неледрим, — сама не зная почему, повторила Анна. Хватка на оружии ослабла, и оно опустилось еще ниже. Та почти истеричная паника, что охватила ее, когда она узнала о приближающемся к ее дому незнакомце, почти рассеялась, уступив место спокойствию, которое, казалось, исходило от человека перед ней. — Вы можете остаться, пока буря не утихнет. Я… у меня небогато, но если вы голодны, я как раз собиралась пить чай с печеньем.

— Я не стану обременять вас, расходуя запасы, — сказал он, и их взгляды снова встретились, словно он был так же не в силах оторваться от нее, как и она от него.

Анна заставила себя отвести глаза, его пристальный взор смущал ее.

— Присаживайтесь, — сказала она, жестом указав на кресла у камина.

Неледрим снял тяжелый плащ с такой непринужденной грацией, что Анна едва уловила само движение. Она ахнула при виде простой одежды, что открылась взгляду: длинная туника выцветшего синего цвета, потертый кожаный пояс и черные брюки, заправленные в поношенные кожаные сапоги.

— Да вы же промерзли до костей!

Старые воспоминания попытались подняться из глубин, но она с силой отбросила их прочь. Она знала, что может сделать с человеком такая погода. Она подвела Неледрима к креслу прямо перед камином, вернула топор на его обычное место и, сняв с собственных плеч одеяло, накинула его на плечи путника. Какое-то давно забытое материнское чувство заставило ее склониться перед ним, поправляя одеяло, чтобы убедиться, что он укрыт как следует.

Ее пальцы застыли, когда она осознала суть этой мысли. Если бы когда-то это чувство было сильнее…

— Что вы делали там в такую погоду?

Она подняла на него взгляд, и на мгновение ей показалось, что его черты напряглись, исказились, словно от боли. Но это выражение исчезло так быстро, что, возможно, ей просто почудилось.

— Когда я покидал свое последнее пристанище, не было и признаков надвигающейся бури.

Она вновь опустила взгляд, разглаживая края одеяла. Поймав себя на том, что задержалась рядом с ним, она выпрямилась и отступила назад, смахнув что-то с передника платья. Анна не могла определить акцент этого человека, да и внешне он был непохож на всех, кого она когда-либо видела. Дэвис, ее муж, был красив по-своему. У него были огненно-рыжие волосы и голубые глаза, его тело было накачано долгими днями работы на ферме. Неледрим же представлял собой контраст темного и светлого, прекрасный в такой степени, что…

Нет. Она не позволит мыслям блуждать в этом направлении. Неледрим был чужаком, и через ночь-другую он отправится дальше. Вскоре она снова останется одна.

— Ужасно оказаться в такую ночь на улице, но вам повезло найти мой дом. На много миль вокруг другого жилья нет. — Она отошла назад, к наполовину расплескавшейся чашке чая, который уже начинал остывать. — Меня зовут Анна.

— Хорошо, что мы встретились, Анна, — отозвался он, поворачиваясь в кресле, чтобы следить за ее движениями. То, как он произнес ее имя, смягчив и протянув гласные, было трогательно. — Надеюсь, я не дам вам повода вновь схватиться за этот маленький топорик.

Она почувствовала, как уголки губ сами собой растянулись в улыбке. Так долго ее единственными собеседниками были животные, что она почти забыла, каково это слышать человеческий ответ.

— Я… я не могу позволить вам остаться здесь на ночь. Со мной, — сказала она. — Грейтесь, сколько вам нужно. Снаружи есть сарай. Он чистый и сухой, в нем будет тепло.

— Это больше, чем я мог бы надеяться, Анна, — сказал он, повернувшись лицом к камину. — Я не знал, найду ли пристанище…

Вернувшись в зону у камина, она снова подвесила котелок над огнем.

— Вы уверены, что не хотите выпить? Перекусить?

— Пока достаточно одеяла и огня, — ответил он, и Анне на мгновение показалось, что он едва заметно подвинулся в кресле поближе к ней.

Она перевела внимание на котелок. Ставни загремели на ветру, и дом вновь принялся издавать усталые скрипы и стоны. Ее взгляд поднялся к окну, что распахивалось ранее. Глаза Неледрима последовали за ее взглядом.

Ветер стих, отступив до далекого завывания.

Анна аккуратно налила себе чаю и уселась в кресло-качалку, одной рукой сжимая потертый подлокотник, вспоминая человека, который так старательно вырезал это кресло.

— Откуда вы? — спросила она. Она не хотела больше думать о Дэвисе. Это всегда вело к мыслям о…

— Из места очень далекого, о котором никто никогда не слышал, — ответил он, и его тон дал понять, что добавить к этому особенно нечего.

Их взгляды снова встретились, и сердце Анны забилось чаще. В его глазах было столько всего, столько того, чего она не понимала. Теперь, когда свет огня играл на его чертах, они, казалось, переливались цветами, и в них была глубина, какой она не видела прежде. Ей пришлось отвести взгляд, сосредоточившись на чае, который она отпивала маленькими глотками.

— Куда же вы тогда направляетесь?

— Куда угодно.

Она видела, как он оглядывается, впитывая детали ее жилища, уместившегося в одной большой комнате. Рядом стояли еще два кресла, на которых скопилось немного пыли. Кровать была достаточно широкой для двоих, но одна ее сторона просела.

— Вы потеряли близких вам людей, — сказал он.

Она резко повернула к нему голову. Как он догадался?..

— Когда последний раз у вас бывал гость?

— Я… — Она смотрела, как чай колышется в чашке, пытаясь унять дрожь в руках. — Несколько лет назад.

— Когда я был моложе, — начал он, откидываясь в кресле, отчего дерево с благодарным стоном приняло его вес, — и только начал свои странствия, я был безрассуден. Я выбрал путь, от которого меня предостерегали, в сезон, когда погода непредсказуема. Две недели все вокруг