Не на ту напали. - Людмила Вовченко

— Марта, — сказала она, — закрой дверь.

Девушка подчинилась.

Ника медленно встала и, морщась от боли, подошла к подушкам на кушетке. Взяла одну, потом вторую. Обычные на вид. Плотные. Тяжёлые.

Очень тяжёлые.

Она замерла.

Пощупала шов пальцами.

На одной стороне ткань была чуть грубее. Словно распарывали и потом зашивали заново.

У Ники внутри всё похолодело уже не от страха, а от той самой охотничьей радости, когда под пальцами наконец нащупываешь правильную нить.

— Ножницы, — сказала она тихо.

Марта тут же подала из шкатулки.

Ника вставила кончик в шов.

— Госпожа… — выдохнула девушка.

— Молчи.

Нитка поддалась.

Ещё.

И ещё.

Пальцы дрожали не от слабости, а от предвкушения. Она раскрыла край подушки, сунула руку внутрь — между перьями нащупала что-то жёсткое, завёрнутое в ткань.

Вытащила.

Небольшой свёрток, обёрнутый старым батистовым носовым платком. Внутри — тонкая тетрадь в выцветшей обложке, несколько сложенных писем и маленький ключ.

Ника смотрела на находку и чувствовала, как по спине медленно, приятно бегут мурашки.

— Ну здравствуй, тётя Беатрис, — пробормотала она.

Марта прижала ладонь ко рту.

— Госпожа…

— Да. Теперь я, кажется, тоже очень недовольна вашей госпожой Августой.

Она открыла первое письмо.

Почерк был чёткий, старомодный, с изящными длинными хвостиками букв.

«Моя дорогая Элли, если это письмо дошло до тебя не через руки твоей свекрови, значит, в доме у тебя всё же есть хотя бы один честный человек…»

Ника медленно выдохнула.

Элли.

Значит, Элеонору хотя бы кто-то называл по-человечески.

Она бегло просмотрела строки. Беатрис писала о своём здоровье, о том, что дела идут неважно, о ферме, которую хотят купить за бесценок соседи, о том, что «тебе, дитя, следует научиться не кланяться тем, кто питается твоим страхом». В последнем письме были почти прямые указания: если с ней, Беатрис, что-то случится, Элеонора должна доверять только мистеру Реймонду Беллу и никому больше. И ни в коем случае не подписывать бумаг, составленных в доме свекрови, не прочтя её дневника.

Дневника.

Вот он.

Ника провела ладонью по обложке. Тёплая. Потёртая. Живая.

— Марта, — сказала она, не отрывая взгляда от тетради, — если в этом доме кто-то ещё полезет на меня с бумагами, я, боюсь, стану очень плохой женой.

Марта вдруг тихо, нервно хихикнула.

Это был первый раз, когда она позволила себе что-то похожее на смех при ней.

Ника подняла голову и посмотрела на девушку. Та тут же испугалась своей дерзости, но в глазах у неё уже светилось что-то новое. Не только страх.

— Ну вот, — сказала Ника. — Начинается нормальная жизнь.

Она открыла дневник.

И поняла, что назад дороги уже нет.

Глава 3.

Глава 3

Элеонора долго сидела на узкой кушетке в гардеробной, держа на коленях тонкую тетрадь в потёртой обложке и не открывая её.

За окном уже густел вечер. Мутное стекло будто съедало свет, оставляя в комнате сероватый полумрак. В этом полумраке особенно чётко проступали мелочи: тёмный шов на распоротой подушке, облачко выбившихся перьев на покрывале, матовый блеск ножниц на столике, узкая рука Марты, вцепившаяся в край собственного фартука.

Надо было радоваться. Надо было сразу читать, хвататься за письма, за ключ, за любую подсказку, которая могла вытянуть её из этого дома.

Но Элеонора — теперь уже Элеонора, и это имя ей предстояло проглотить до конца, без остатка, — сидела и вдруг очень ясно чувствовала не только свою злость, но и чужую жизнь, чужую тишину, чужой страх.

Здесь, в этой крохотной комнате, та другая женщина прятала письма в подушке.

Не в секретере. Не в шкатулке под замком. Не под половицей.

В подушке.

Потому что у неё не было места, которое принадлежало бы ей по-настоящему.

Потому что даже гардеробная, где висели её платья, была не её крепостью, а лишь норой, куда позволяли заползти и помолчать.

Элеонора провела большим пальцем по краю тетради и тихо сказала:

— Бедная ты дурочка.

Марта вздрогнула.

— Госпожа?..

— Не ты, — ответила она. — Другая.

Марта ничего не сказала, но в её глазах мелькнуло понимание. Или ей просто хотелось понимать. В таких домах служанки учатся угадывать по полувздоху, по положению плеч, по тому, как хозяйка закрывает ладонью чашку.

Элеонора наконец раскрыла дневник.

Почерк тётушки Беатрис был ровным, уверенным, без жеманства. Не тот почерк, который учат выводить в пансионе для красоты, а тот, которым пишут люди, привыкшие считать деньги, расписывать расходы, давать поручения и не просить за это прощения.

«Если ты читаешь это, милая Элли, значит, либо я умерла, либо твоя свекровь оказалась не так всесильна, как о себе думает. Во втором случае я, пожалуй, даже не против умереть в хорошем настроении».

Элеонора хмыкнула.

— Уже люблю эту женщину.

Марта заморгала.

— Простите?

— Ничего. Просто впервые за весь день вижу здравый ум.

Она читала быстро, но не поверхностно. Так читают договор, который может спасти жизнь, или переписку, в которой бывший муж вдруг внезапно становится бывшим уже окончательно. В дневнике Беатрис не было слащавости. Ни одной фразы о нежной племяннице, ни одного слова про судьбу и женское смирение. Там были факты.

Ферма под Брайар-Хилл, к северу от маленького прибрежного городка Уэстмор. Несколько пастбищ. Старый каменный дом. Сад с яблонями и грушами. Коровник, который