Берегись, чудовище! или Я - жена орка?! - Елена Амеличева
— Ну, чего лежишь? — окликнула Самайна. — Тащи петуха-то.
Из темноты послышался смешок и тяжелый вздох следом.
— Чара, это была шутка.
— С такими вещами нельзя шутить! — возмутилась обиженно.
Вот точно, обычный мужик, не смотри, что зеленый, как квакуха. Наобещает с три короба, а сам бултых, да в тину. Он сказал, что сделает завтра, значит, сделает. И не надо ему об этом каждые полгода напоминать!
— Все, как хочешь, я сплю.
— Ну и спи! — решив показать, что обиделась, замолчала.
Но во тьме за окном привиделось синее лицо Никифора, и решила воспитательные маневры для зеленых пока что отложить.
— Самайн, ты спишь? — позвала орка.
Все же он большой, страшный, с ним безопасно. Помню, как мой горе-жених от него улепетывал, пока живой был. Только пятки сверкали! Поди, и мертвому ему не сильно-то захочется в дом лезть, когда хозяин тут. Никифор же дохлый, но не идиот.
— Самайн?
— Сплю, — донеслось в ответ, и послышался храп — явно не всамделишный, а этакий, намекательный — чтобы я, стало быть, отвязалась.
Вот нахал! Нахмурилась и подумала, что надо снова обидеться.
Сложила руки на груди, тяжело повздыхала — чтобы слыхал, как мне тут тяжко. Покосилась в его сторону — подействовало ли? Потом легла и закрыла глаза, чтобы понаглядней выглядело. Но вышло по-другому. Пока обижалась, не заметила, как и по всамделишному уснула…
Глава 15 Полюбовница?!
Утро началось как обычно.
Повела носом. Опять пахнет чем-то. Не иначе, как сестрица двоюродная удружила какой-нибудь пакостью. Подложила, поди, гнусь какую-нибудь гнилую в кровать. По ее мнению, это страсть, как смешно.
Открыв глаза, уставилась на голый торс орка. Хм, это точно не Рита постаралась, мне под бочок закинула. Да и не гнилой он, вполне себе свеженький, зелененький. Вон как сопит мило. И реснички у него длиннющие, от них тень по щекам бродит. А тепло-то как — словно от печечки хорошо растопленной!
— Доброе утро, Чара, — хрипловатый голос заставил вздрогнуть.
— Да какое уж тут доброе, — пожаловалась ему, с трудом сдерживая довольную улыбку, — коли ты опять ко мне в постель залез?
— Оглядись, — посоветовал мужчина, улыбнувшись.
— А, ну да, — приподнявшись и скользнув взглядом по комнате, погруженной в серый сумрак, покраснела.
Кровать-то его. Та самая, что он вчера соорудил. Еще сосновым духом приятно так благоухает.
— Наверное, холодно было, — пробормотала в свое оправдание.
— Конечно, снег ведь за окном, — поддакнул орк.
Вот зубоскал! Я встала. Пойду умываться и завтрак готовить. Глядишь, и забудется мой очередной позор.
День прошел быстро, наполненный простыми делами. Самайн показывал, что, где и как в его обширном хозяйстве устроено. Попутно успевал и забор покосившийся починить, и петли в сарайке смазать, и дров наколоть, и воды из озера неподалеку наносить, и курей покормить. Он даже корову доить умел! Мне это важное дело не доверил, так как буренка местная косилась не по-доброму, и орк кого-то из нас троих пожалел: то ли ее, то ли меня, то ли молоко.
После обеда я стирку затеяла, потом искупнулась и всю усталость будто русалки забрали. А вечером, после того, как сковорода с жареным мясом опустела, Самайн куда-то засобирался. Сказав, что скоро вернется, ушел. Я прилипла к окну и проводила его взглядом.
В лес топает. Зачем? Явно ж не по грибы да ягоды. И не на охоту, поди, на ночь-то глядючи. Куда шастает? Вспомнив про медовицу, задумалась. Может, у него есть кто-то? На свиданки бегает? Притащил меня в свою избу, а у самого полюбовница имеется?
Ну, да, в лесу, под охапкой хвороста припрятана. Похихикала, но все же схватила платок, на голову дурную повязала и поспешила следом за зеленым загадочным мужчиной. Любопытство — оно же как зубная боль, пока не уймешь, не успокоишься.
Самайн долго шел по лесу, легко перешагивая через кочки и переступая через поваленные деревья. Я тихо следовала за ним, стараясь не выдать себя. Путь привел его к небольшой избушке, спрятанной среди густых деревьев, где тени играли в прятки с последними лучами солнца. Орк вошел внутрь, и мое сердце сжалось от ревности и обиды. Зря шутила. Зазноба-то, похоже, и правда, в наличии.
Наверняка, какая-нибудь вдовушка на отшибе устроилась. По деревне походила, холостяка себе приглядела, глазки построила бесстыжие, да в гости позвала — слабой прикинулась, мол, женщине и дрова-то не порубить, и заборчик не поправить, да и печка-нахалка дымит, топить невозможно. Загляни, добрый молодец, подмогни девушке, а уж она-то в долгу не останется.
Представив себе разбитную бабенку с выменем, как у коровы Самайновой, да с блондинистыми волосьями, совсем расстроилась. Такие в мужичка коли вцепятся, так потом он и не выберется, словно мышка из кошачьих когтей. Видала в городе вдовушек ушлых, все нипочем им.
Но я-то тогда почто ему? Ишь, срамотун какой! В избе одна, в лесу другая, все приголубят зелененького, хорошо устроился. Вот я его! Погрозила кулачком невидимой сопернице, собрала всю решимость и распахнула дверь в избу, готовясь высказать гулящему нахалу все, что о нем думаю.
Но слова замерли на языке.
К такому жизнь меня, как говорится, не готовила!
Ничего не понимая, уставилась на старуху, что сидела за покосившимся столом, на котором чего только не было: плошки, ложки, поварешки, тарелки с остатками еды, пучки трав каких-то, сушеные рыбьи головы и даже, кажется, чучело кота. Руки сами собой зачесались — страсть как прибраться захотелось.
Это, что ль, зазноба Самайна? Да ей же сто лет в обед стукануло, вот удивил! Знала, конечно, что старость надо уважать, но чтобы к бабкам древним в лес ночами бегать? Экий затейник мой орк, оказывается!
— Говорила же, возревнует девка, — сказала хозяйка избы, посмотрев на меня с легкой усмешкой. — Ну, чего в двери-то застыла? Прикрой ее, а не то косточки мои сквознячком прихватит, всю ночь ныть будут, да садись вон на лавку, в ногах-то правды нету.
Я медленно закрыла дверь и кулем осела на скамью, чувствуя, как напряжение постепенно спадает, уступая место любопытству. Что же это за бабуська-барабуська этакая? Кто она моя орку? Любопытненько же!
— Интересно тебе, чай, чего молодой мужичок ко мне шастает? — старуха, будто мысли прочитав в головушке дурной, захихикала. — Да не думай срамного, давно уж не в тех годах бабушка, чтобы о таком помышлять. Не до
