Берегись, чудовище! или Я - жена орка?! - Елена Амеличева
Мне снова пришлось покраснеть.
— Самайн приходит помогать, — продолжила она. — Я одна-одинешенька живу, мяса принести некому, воды натаскать тоже. Он единственный, кто не забывает. Спасибо тебе, добрый молодец.
Глава 16 Разум или сердце?
И опять я напраслину на хорошего мужика возвела. Вздохнула, виновато глянув на него. А зеленому хоть бы хны. Сидит спокойненько, смотрит на меня глазюками своими из-под челки длинной, что на лицо падает. Надо бы подстричь его, а то ходит чучелком.
— Но нынче все в хате имеется, — бабка обвела бардак рукой и, пододвинув жирного паука, что мирно дремал на хвосте у кота, взяла печенье с тарелки. — Ничего не надобно. Спасибо, что проведали, деточки. — Сделав печеньке кусь единственным зубом, что одиноко притулился у нее во рту, махнула рукой. — Ступайте домой. Не стоит вам тут задерживаться. Дорога ждет. Уж ночь почти пришла.
— Зайду позже, бабуль, — пообещал орк, и мы, попрощавшись, вышли из избы.
Уже стемнело. Лес глянул на нас, щетинясь верхушками елок, что теперь казались черными. От дома в него, петляя змеей, убегала едва видимая тропка. Чаща тихо шуршала ветром, что шевелил ветви, вздыхая стонами старых стволов, вскрикивая редкими воплями ночных птиц, шебурша мелкими животными, потрескивая сучьями. Вся природа казалась живой, дышащей, творящей дела, нам неведомые.
Совы гулко ухали в вышине, будто неупокоенные души, напоминая о Никифоре. Задрожав, прильнула к Самайну — как всегда теплому и невозмутимому, сильному.
— Идем, — сжав мою руку, зашагал в темноту. — Чего дома-то тебе не сиделось, Чара?
— Подумала, что… — осеклась, чуть не выдав, что решила, будто у него любовница имеется, и отправилась на разборки.
— Что?
— Не беги так, не поспеваю за тобой, — отговорилась этим, хотя и в самом деле спотыкалась, торопясь, ведь один шаг орка равнялся моим трем, как минимум. — Ничего же не видать.
— Так что подумала-то? — не отставал мужчина.
Ишь память какую хорошую наел! Я досадливо крякнула.
— Не помню уже, — пожала плечами. — Ой, что это? — Остановилась, повернувшись правым ухом по направлению к тонкому писку. — Будто плачет кто.
— Птица, может, — Самайн подергал за руку. — Идем же, завтра вставать рано, на покос пойду.
— Подожди, — уверившись, что не показалось, зашагала к кустам.
Раздвинула ветви, вышла на поляну и поняла — звук усилился. А вот и источник. Я присела на корточки и увидела двух малышей. Совсем еще крошки, размером с котенка каждый, они копошились в траве, тыкались мордочками друг в друга и тоненько, тоскливо плакали.
— Как же вы здесь очутились? — взяв их на руки, прижала к себе и тут же ощутила, как сильно дрожат от холода влажные ледяные комочки.
Маленькие, беззащитные, они казались такими хрупкими, что сердце сжималось от жалости.
— Что ты тут нашла? — спросил Самайн, подойдя ко мне.
— Смотри, — встала и повернулась к нему. — Совсем малышня. Слепые еще. И пуповинки, гляди, свежие и кровят. Новорожденные, похоже. Что это за зверятки, скажи, ты же лучше моего разбираешься в лесной живности?
— Медвежата, — ответил он.
Я на мгновение замерла, не веря ушам, а потом поняла — шутит. Вон, в глазах смешинки сияют, и уголки губ дергаются, хотя старается серьезное выражение сохранить — на обнаглевшей морде!
— Вот самое время зубоскалить! — надулась, с укором косясь на него, совесть потерявшего где-то по пути из избы бабкиной.
— Самое время их обратно положить, — возразил орк. — Может, мамка несла в новую нору, обронила. Скоро вернется. И ей точно не понравится, если она тут тебя обнаружит.
— Нельзя обратно! — возмутилась тут же. — Там холодрыга. Вон, туман уж ползет по земле! Они и так дрожали оба. — Погладила крошек. — А теперь пригрелись, молчат.
— На такой-то груди пригретый любой замолчит, — пробормотал Самайн.
— Чего? — вскинула бровь.
— В смысле, хорошо им в тепле, — покачал головой. — Чара, нам домой идти надо. Клади на место и пойдем.
— Еще чего! — вскинула на него глаза. — Ты бездушный? Ночь, холод, хищники кругом. Их сожрут! А раз мамки рядом нет, стало быть, бросила она их.
— Может, и так, — кивнул. — Значит, нужда такая была.
— Не может быть такой нужды, чтобы ребенка своего бросить! — загорячилась я. — Это ж дитенок неразумный! В холоде да на ночь глядя как можно в траве оставить малышей?
— На погибель, стало быть, бросила. — Самайн пожал плечами. — Может, у нее семеро в гнезде, этих не прокормить. Вот и оставила тут. Или сама сгинула. А может, больные они, не выживут. Вот мать и ушла. Природа порой очень безжалостна, Чара.
— Но я-то не природа! — помотала головой. — Нельзя так поступать, это же ребятенки живые! Коли судьба их на моем пути положила, стало быть, теперь мне о них заботиться. Я их с собой забираю!
— Чара, диких зверей в дом нельзя! — орк начал злиться.
— Это дети! — в душе вскипела решимость.
— Нельзя им в избу!
— Ежели им нельзя, то и мне нельзя, выходит! — села на поваленное дерево, прижав малышей к себе. — Тогда мы с ними останемся здесь!
— Зачем? — удивился Самайн.
— Мамку их ждать буду, — ответила, глядя на темное небо, усеянное крупными, яркими звездами. — Вернется, отдам их ей и домой пойду.
— А если нет?
Я вздохнула, чувствуя, как сердце сжимается.
— Тогда мы все втроем тут замерзнем, потому что ты — бессердечная зеленая жаба! — выпалила, отвернувшись, чтобы он не увидел моих слез.
В лесу стало тихо, только слышался мягкий шорох ветра, который играл с ветками, и тихий плач ночных птиц. Время от времени вдалеке звенели крики сов, а где-то в глубине леса — тихий шорох падающих листьев. Вся природа казалась живой, словно прислушиваясь к нашим чувствам, к нашим решениям. Она будто ждала, что победит — разум или сердце.
Бессердечный разум или неразумное сердце.
Глава 17 Детки
Малыши у меня на груди уснули и тихонечко засопели. Чувствуя, как их крошечные коготки легонько впиваются в кожу, я поглаживала влажную шерстку, вспоминая Маруську — кошку, которую тетка держала при прядильне ради охоты на крыс. Те пакостили — путали, рвали в клочья пряжу, утаскивали ее в свои гнезда, грызли готовые ткани, подтачивали острыми зубами дерево и портили запасы.
Наша трехцветная крысоловка свои обязанности знала четко и отменно их выполняла. Каждое утро на пороге в ряд красовались головы грызунов, пойманных ею за ночь. В мои обязанности входило их сгребать на совок и выкидывать, содрогаясь всем телом, ведь это было
