Попаданка. Драконы. Бунт против судьбы - Диана Эванс
— С каждым «уроком», — ещё шаг, его тень накрыла её полностью. — С каждой вызванной тобой «искрой», с каждым проблеском её памяти… Ты угасаешь. Твои глаза… в них всё меньше тебя.
Он вдруг замолчал, его ноздри раздулись, втягивая воздух, будто он чуял не запах, а саму суть, витал что-то горькое и чужеродное в ауре, что её окружала.
— Она становится сильнее. Чувствуешь? Её дыхание смешивается с твоим.
Эстрид сжала кулаки, чувствуя, как что-то горячее, колючее и беспомощное подкатывает к горлу, грозя прорваться слезами или криком.
— А если я не стану ей, — её голос дрогнул, — не приму эту силу полностью… они убьют нас обоих. Старейшины. Калидор и его стая. Они не потерпят слабой богини. Ты же сам говорил!
Архайон замер. Казалось, его огромное тело на миг окаменело. Потом его крылья, обычно плотно прижатые к спине в позе сдержанной силы, медленно, со скрипом напряжённых сухожилий, расправились, огромные, кожистые, иссечённые старыми, серебристыми шрамами. Они заполнили собой пространство зала, на миг превратив его в пещеру. Затем так же медленно, почти нехотя, сложились обратно.
Когда он заговорил снова, его голос был едва слышен, истощённый, лишённый всего, кроме голой правды.
— Тогда мы умрем.
Пауза повисла в воздухе, густая и тяжёлая.
— Но ты останешься собой до самого конца. А это… это будет настоящая победа.
Эстрид не ответила. Не нашла слов. Она просто стояла, чувствуя, как лёд под её босыми ногами постепенно тает от тепла её тела и этого невыносимого напряжения, оставляя после себя мелкие лужицы воды словно слёзы, которые сам камень не мог больше сдерживать.
Архайон отвернулся, снова уставившись в мёртвые угли. Его тень на стене сжалась, прилипла к камню, будто испуганная собственным проявлением эмоций.
Угли в камине с последним тихим шипением окончательно потухли, погрузив его сторону зала в почти полную темноту.
* * *
Полуразрушенная кузница у восточной стены замка давно не знала жизни. Сводчатый потолок почернел от вековой копоти и покрылся седыми сосульками паутины. Стены, сложенные из грубого камня, были испещрены паутиной глубоких трещин, словно кто-то гигантский сжимал их в кулаке. Воздух здесь был густым, неподвижным, пропитанным застоявшимся запахом окислившегося железа, холодного пепла и чего-то ещё — горького, как полынь, возможно, слёз или пота, впитавшихся в камень за долгие годы молчания.
Наковальня, некогда массивная и гордая, стояла посреди хаоса, покорно ржавея. Её поверхность, изъеденная временем и ударами, которые уже никто не помнил, всё ещё хранила следы былой прочности.
Эстрид осторожно ступила внутрь, её босые ноги вязли в толстом слое пыли и окаменевшей золы, поднимая маленькие облачка. Она подняла руки перед собой, пальцы дрожали от холода и напряжения.
— Огонь… — её шёпот бессильно растворился в гнетущей темноте, не встретив отклика.
Ничего. Ни вспышки, ни тепла.
— ОГОНЬ! — крикнула она уже отчаянием, и голос сорвался на визг.
Тишина ответила ей насмешливым, многоголосым эхом, разбежавшимся по углам.
И тогда… она перестала пытаться вспомнить жесты, заклинания, чужие образы из видений. Она позволила себе чувствовать.
Боль. Острая, как нож между рёбер. Тот самый момент в дверном проёме, когда мир рухнул, превратившись в картонную декорацию. Одиночество. Пустая квартира, где каждый предмет — диван, чашка, тень на стене — кричал об отсутствии того, кто был частью её жизни. Ярость. Слепящие фары на мокром шоссе, рык мотора, дождь, хлеставший по стеклу будто желая смыть её саму, беззвучный крик, разрывающий горло изнутри.
Её ладони вспыхнули.
Но это было не то золотое, безмятежное, чистое пламя богини-творца. Это было пламя алое. Горячее. Яростное, выжженное из самой сердцевины её человеческого страдания. Оно ударило в наковальню не лучом, а сгустком, с глухим, металлическим стоном, оставив после себя расплавленный, дымящийся след, похожий на открытую рану.
— Так лучше, правда? Куда приятнее, чем их холодное, правильное сияние?
Голос раздался за спиной — нежный, знакомый до мурашек, но с холодным, металлическим призвуком, словно слова пропускались через сито изо льда и стали.
Эстрид резко обернулась, сердце замерло.
В самом тёмном углу кузницы, где тени были густыми, как чёрная смола, что-то колыхалось. Тень. Но не призрачный образ прежней богини. Это была её тень. Её собственные черты, только… искажённые. Глаза светились тем же золотым, что и у дракона, а улыбка была слишком широкой, слишком знающей, будто это существо знало наизусть каждый её ночной кошмар, каждое потаённое желание и слабость.
Тень медленно протянула руку — точную копию руки Эстрид, только прозрачную, мерцающую, как дым от костра на ветру.
— Я помогу тебе, — прошептала она. Голос звучал как шорох сухих листьев под ногами, как тихий треск ломающихся костей. — Научиться твоей силе. Стать сильной, не становясь ею. Не потерять себя в этом великолепии.
Эстрид знала, что это ложь. Чувствовала ледяное, враждебное намерение за каждым словом.
Или… это была правда? Может, это и есть её истинная суть — тёмная, яростная, выжившая? Она уже не понимала. И когда холодные, неосязаемые пальцы Тени коснулись её ладони, передавая призрачный, мурашковый холод… Эстрид не отстранилась.
Утром, когда серый свет едва проникал в высокие окна библиотеки, она заметила: зеркало, всегда тщательно закрытое чёрной тканью, приоткрыло один угол покрывала. Будто невидимая рука откинула край. Будто оно зовёт. Будто предлагает не отражение, а правду, которую она теперь боялась узнать больше всего.
Глава 11
Эстрид стояла перед зеркалом в библиотеке, её дрожащие пальцы висели в сантиметре от чёрной ткани. Ткань была шершавой, пропитанной пылью веков и запахом ладана, которым её, должно быть, окуривали когда-то. Рама из черного, отполированного до зеркального блеска дерева была испещрена выгравированными драконьими рунами; при её приближении они засветились тусклым, тревожным золотом, словно кровь по венам. Само стекло, даже скрытое, дышало то ледяным холодом, то волнами почти невыносимого жара, будто за ним билось живое, страдающее сердце.
— Посмотри, — прошептал голос. Не из зеркала, а из самых тёмных углов библиотеки, её собственный, но искажённый эхом и скрежетом.
Она, затаив дыхание, сорвала покрывало одним резким движением.
Зеркало не отражало ни её, ни комнату. Только тьму. Густую, бархатную. Пока… Поверхность не заколебалась, не заструилась, превратившись вдруг в зеркальную гладь древнего, спящего озера и в этой глади проступило прошлое.
Комната была той же самой — та же библиотека, те же груды свитков, те же драконьи руны на стенах, высеченные светлее и чётче. Но воздух здесь был другим — насыщенным, почти осязаемо густым от магии, тяжёлым от предчувствия и скорби.
