Двуликая жена. Доказательство любви - Мария Шарикова

-Лусиан…-произнесла я тихо.

Он медленно поднял на меня глаза. В их холодной глубине я прочла ожидание. Ожидание требования, претензии, истерики.

-Я хочу поблагодарить вас,- выговорила я.

-За что?-его голос прозвучал сухо.

-За то, что дали мне время сегодня утром. За то, что… Не задавали вопросов в карете. Я понимаю, что моё поведение должно казаться вам…Странным.

Он отставил бокал, и в его движении была внезапная резкость.

-Странным?-он коротко усмехнулся, но в звуке не было веселья.-Это слишком мягкое слово. Непредсказуемым. Нелогичным. После месяцев открытой враждебности - внезапная покорность? После демонстративного отвращения - почти… Любезность? Дайте мне больше времени, леди Грейсток, и я, возможно, найду подходящее определение.

-Я не ожидаю, что вы сразу поверите мне,-сказала я, чувствуя, как горит лицо.-Но я прошу вас дать мне шанс. Хотя бы… Хотя бы не отвергать его с порога.

Он встал, подошел к камину, и оперся рукой о мраморную полку. Его профиль в свете пламени казался вырезанным из камня - прекрасным и неприступным.

-Шанс на что?-спросил он, глядя на огонь. -На то, чтобы стать счастливой супругой в браке по расчету? На то, чтобы найти общий язык с человеком, которого вы считали… Как вы выразились… Дьяволом? Это нереалистично. И, смею заметить, нечестно по отношению к нам обоим. Лучше сразу установить ясные правила. Вы получите всё, что положено ваему положению. Свободу в разумных пределах. Отдельные апартаменты. Я не буду вас беспокоить. А вы… Вы постараетесь не компрометировать моё имя. Вот и все, чего я жду.

Каждое слово было как удар хлыстом. Но в них не было злобы. Была усталость. Такая глубокая, всепроникающая усталость, что ей, казалось, пропитался самый воздух в комнате. Он предлагал не войну, а перемирие на условиях взаимного безразличия. Именно то, к чему я в итоге пришла в прошлой жизни, но тогда это была моя победа. Теперь это было его предложение капитуляции.

Я тоже встала. Мои ноги были ватными, но я заставила себя сделать несколько шагов в его сторону.

-А если я… Не хочу отдельных апартаментов?-прошептала я.

Он резко обернулся. В его глазах вспыхнуло что-то живое - шок, а за ним мгновенная, рефлекторная подозрительность.

-Что?

-Я сказала, что, возможно, не хочу, чтобы между нами с первого дня возводили стену,-голос дрожал, но я продолжала.-Мы муж и жена. Сегодня… Наша брачная ночь.

Он замер. Казалось, он даже перестал дышать. Затем его лицо окаменело.

-Это необязательно,-произнес он с ледяной четкостью.-Брачный контракт подписан. Церемония состоялась. Никто не станет проверять постель на наличие доказательств. Вы свободны от этой обязанности.

-А если я не считаю это обязанностью?- настаивала я, делая еще шаг. Теперь между нами оставалось менее ярда. Я видела, как его зрачки сузились, как напряглись мышцы на его шее.-А если я… Хочу быть твоей женой не только на бумаге?

Я подняла руку, намереваясь осторожно прикоснуться к его рукаву. Это был жест, который в прошлой жизни вызвал бы у меня отвращение. Теперь это был мост, который я отчаянно пыталась перекинуть.

Но он отшатнулся, как от прикосновения раскаленного железа. Его движение было таким резким, что он задел каминный экран.

-Довольно!-его голос громыхнул в тишине комнаты, низкий и полный внезапной, свирепой ярости.-Я не знаю, что вы задумали, и не желаю знать! Эта игра в покорную жену - она не для меня! Вы хотите обмануть меня? Унизить по-новому? Или, может, найти новые способы шпионить для вашего… Для Эдгара?

Имя его племянника, брошенное в такой момент, обожгло меня, как кислота. Я отступила, чувствуя, как слезы подступают к глазам - не от страха, а от жгучего стыда и понимания. Он верил в худшее. Как могло быть иначе?

-Нет,-выдохнула я.-Это не для него. Это для нас.

-Нас не существует!-отрезал он, отвернувшись и схватившись за мраморную полку так, что костяшки его пальцев побелели. -Существуют два незнакомца, которых свели вместе долг и выгода. И я предпочитаю, чтобы всё так и оставалось. Для вашего же блага, леди Грейсток. Поверьте мне.

Последняя фраза прозвучала с горькой, самоуничижительной иронией. Он снова взял бокал и осушил его одним глотком.

-Я проведу ночь в своей комнате в восточном крыле,-произнес он уже более спокойно, но с непререкаемой окончательностью.-Вы можете распоряжаться своими апартаментами как угодно. Спокойной ночи.

И не дав мне возможности ответить, он вышел из столовой. Его шаги быстро затихли в коридоре.

Я осталась одна перед умирающим огнём в камине. Дрожь, которую я сдерживала, наконец вырвалась наружу. Я обхватила себя руками, пытаясь согреться. Он отказался от меня! Он оттолкнул меня! Но в его отказе не было прежнего презрения. Там был страх. Животный, панический страх перед близостью, перед доверием. И что-то ещё - что-то, связанное с Эдгаром, с болезненной подозрительностью, которая казалась чрезмерной даже для человека, которого, как он думал, предали.

Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. В темноте парка ничего не было видно. Только мое собственное бледное отражение и отблески огня в камине за моей спиной.

Он говорил: «Для вашего же блага». Что он имел в виду? Что он настолько плох, что близость с ним - это вред? Или он пытался защитить меня от чего-то другого?

Я не знала. Но одно я знала наверняка: его отказ был не концом, а лишь первым серьезным препятствием. И если он думал, что я отступлю, то он плохо меня знал. У меня был опыт жизни за запертой дверью. На этот раз я буду стучаться. Настойчиво. Терпеливо. Пока он не откроет. Или пока у меня не кончатся силы. А сил, после всего пережитого, у меня было в избытке.

Я потушила свечи и в темноте, на ощупь, вышла из столовой, чтобы подняться в свою одинокую комнату. Битва только началась.

Глава 4

Восточное крыло Грейсток-Холла было холодным даже в разгар лета, и комнаты здесь редко отапливались, если в них никто не жил. Лусиан предпочитал именно эти покои - удаленные, тихие, с видом не на ухоженный парк, а на дикую, заросшую лесом часть поместья, где его никто не беспокоил по ночам и где он мог позволить себе не скрывать тень, ложившуюся ему на лицо.

Он запер дверь в свою спальню, прислонился к ней спиной и закрыл глаза. В ушах ещё стоял гул его собственного голоса, прозвучавшего слишком резко и слишком громко в тишине столовой. Перед глазами стояло лицо Фреи - бледное, с