Силвервид-роуд - Саймон Крук
«Карлик паршивый», – подумал он.
Понаблюдав, как сосед ковыляет в лес, он приостановился и всмотрелся в просветы между рябинами. В двухстах ярдах от тропы были заросли терновника, и на его ветвях шарами вздувалась омела. Виктор, потрясая секатором, вломился в подлесок.
Терновник был весь в омеле, затянутой облачками спелых белых ягод. Он встряхнул мешок для мусора, расправил и взялся за работу. Лезвия секатора серебристо блестели в полумраке леса. Виктор подсекал омелу у корня, просовывая инструмент в гущу кустов. Колючки терновника кололи его и царапали. Он бранил себя, что забыл перчатки – руки уже покрылись кружевом порезов.
Над головой грянул гром, дождь хлынул сквозь деревья. Мусорный мешок раздулся от ягод и листьев. Виктор через подлесок захрустел обратно к дорожке и почти бегом бросился к дому. Буря с каждым шагом подбиралась все ближе.
Вывалив на кафель шары омелы, Виктор сел за кухонный стол, сорвал одну ягоду и сдавил. Из-под лопнувшей белой кожицы брызнул желтоватый сок. Виктор потер липкие пальцы, представляя себе влипшую в клей галку – жирную черную муху в самодельной паутине.
К тому времени, как он оборвал все ягоды, кухонные часы указывали полдень. Виктор ссыпал ягоды в любимый чугунок Патриции и поставил на плиту. Часами он помешивал густеющий сок, глядя, как ягоды сплавляются в густую желтую смолу. Склоняясь над булькающим варевом, вдыхая смолистый запах, он чувствовал себя ведьмой над котлом. А когда на пробу осторожно попробовал варево пальцем, от него потянулась горячая липкая ниточка.
– Превосходно, – улыбнулся Виктор, выпутывая палец. – Просто лучше некуда.
Когда он тихонько выбрался в сад, гроза уже прошла, но в воздухе висело предчувствие нового дождя. Виктор боязливо осмотрел вечернее небо. В просветы облаков подмигнула полная луна. Его заклятого врага не видно и не слышно.
Виктор решительно пересек лужайку. Подобравшись к березе, поставил котелок с клеем на могилу. Два фонарика он воткнул в землю так, чтобы белые лучи освещали будущую ловушку, а потом повернулся за жердями.
Высоко на березе встрепенулась пробудившаяся тень.
Разметив квадрат вокруг могилы, Виктор вогнал в землю угловую жердь. С тремя следующими управился быстрее. Над землей, стянутая проволокой для парников, встала четырехгранная пирамида.
Если эту галку так тянет на могилу муженька, завтра ей не уйти. Обмазать пирамиду клеем, и первый же взмах крыльев хоть одну жердь да заденет. Виктор почмокал губами, упиваясь воображаемым вкусом жареной галчатины, и повернулся к могилке спиной. Облака набухли, вскипели, выпустили из себя дождевые струйки. Виктор опустился на колени перед чугунком, достал из кармана фартука кисть и обмакнул в клей. Клей намотался на щетину и начал стекать к рукояти.
Виктор выдернул кисть, чтобы провести ею по жерди. Может, причина была в спешке – дождь подгонял. Или он набрал слишком много клея. Или просто клятое невезение. Хмурясь в густеющем сумраке, Виктор плеснул клеем себе на руки. Пальцы опутали липкие паутинные нити – он оттирал их, хлопал ладонями, сдирал, размазывал, и птичий клей спиралью обвивал ему кисти. Пальцы, извиваясь в ядовитом клею, бились разрубленными змеями. Птичий клей медленно подбирался к царапинам, впитывался в ранки.
Ак-ак!
Виктор похолодел. Растопырив склеившиеся ладони, поднял взгляд на серебристую березу. На высокой ветке приплясывала, топорща крылья, маленькая тень.
Он отвлекся на галку, а за спиной у него что-то сдвинулось. Могильная земля под пирамидой шевелилась, поднималась.
Слои почвы вздымались вверх, распираемые изнутри какой-то силой. Черным акульим плавником показался из земли клюв. Следом растрепанная головка. И поблескивающие глазки. И перекрученная, помятая шея. Из рассыпающейся земли полезли черви, скрипнули, расправляясь, черные крылья. Пробужденный танцем любимой, напитавшийся букашками и Викторовой кровью, самец галки восставал из могилы.
Потрескивали кости, клацал клюв, ерошились заостренные жесткие перья, сломанная шея, щелкнув, распрямилась. Блестящие молочно-белые глазки вращались в глазницах. С клюва капала размокшая земля. Птица зыркнула на склонившуюся над чугунком фигуру, узнала обвисшие уши…
Расправив рваные полотнища крыльев, птица визгливо каркнула пробудившейся глоткой. Виктор обернулся на пробивший шум дождя булькающий призыв. Разряд молнии вспышкой фотокамеры осветил убитую им птицу, которая смотрела прямо на него.
При виде каркающего вурдалака у Виктора вырвался вой ужаса. Молочные глаза глядели прямо в его. Виктор окаменел. Галка ринулась в атаку. Черное пятно взметнулось из-под жердей.
Виктор не успел ни пригнуться, ни увернуться. Черные крылья облепили ему лицо душной маской. Виктор откинулся на пятки. Ослепленный царапающимися перьями, со склеенными ладонями, он испустил сдавленный вой. Крылья плотнее охватили лицо, глуша вопли.
Каждый слепой вздох душил его запахами: почвы, гнили, тухлого мяса. Скованный полосами густого клея, Виктор напряг все силы. Рванул ладони, как узник рвет цепи. Липкие нити растянулись, истончились и разом лопнули. Виктор придушенно взревел, чувствуя, как рвется кожа на пальцах.
Он сумел подняться. Ослепленный перистой маской, замотал головой. Он встряхивался, бился, выл, топал ногами под накрывшей голову ожившей черной тряпкой. Задел ногой горшок, и ядовитый клей растекся по газону, превратив каждую травинку в ленту от мух.
Бешеным взмахом изнемогающих рук Виктор смахнул птицу. Она наконец отлепилась от лица, тряпкой упав наземь. Шатаясь, потрясенный Виктор шагнул на траву. Яд проникал под ободранную кожу пальцев, наполнял вены. Как сквозь мутную воду он увидел: убитая им птица снова взлетела.
Высоко на березе следившая за мстителем галка испустила боевой клич.
– Ак-ак, – пропела она. – Ак-ак!
Растопырив когти, расправив крылья, она спикировала вниз. Прорвала струи дождя и ударила с разгона. Когти ее порвали обвисшее ухо, рассекли плоть. Шарахнувшись от хлынувшей крови, галка взлетела на окрасившихся красным крыльях. Мочка уха болталась в ее когтях комком жвачки.
Сапоги скользнули по траве, Виктор опрокинулся навзничь, зажимая ухо. Лужица растекшегося птичьего клея радостно приняла его в себя.
Зрение мерцало, сердце стучало барабаном, во рту стоял землистый, тухлый вкус. Виктор корчился на липкой траве – муха, влипшая в галочью сеть. Клей при каждом движении захватывал его все крепче, спутанные члены наливались водянистой слабостью. Омела горела в крови. Клацанье когтей приблизилось.
Они встретились у Виктора на груди – воссоединившиеся любовники. Склоненная головка, нежно перебирающий перышки клюв. И взлетающий в небо клич.
– Ак-ак, – в один голос пели они. – Ака-ак, ак-как, ак-ак…
Серебряные глаза смотрели в облачное небо, ждали ответа. В лесу что-то зашевелилось, откликаясь их песне. Вдали, высоко над деревьями, собирались, ныряли и виляли по небу темные точки. Они множились, сбивались в стаю –
